Work Text:
Вдаль простиралась темная улица. На ней — ни живой души; мрак окутал каждый ее уголок, даже самый непроходимый и далекий. Ощущение тревоги почему-то не уходит. Чем дальше ты проходишь по дорожке, чем больше шагов делаешь — тем больше, кажется, эта самая тьма тебя поглощает.
Там, где должна была быть мысленно обозначена линия горизонта, не видно ничего. Перед глазами — туман, совершенно непроходимый туман; может, и есть какой-нибудь окольный путь, какая-нибудь узенькая тропинка, по которой можно свернуть с этого дрянного места, но ее никак не видно. В этой темноте в принципе ничего не видно — оно и понятно.
Кое уже привыкла к этому месту. Она узнает его лучше других — это старые дома, в которых давно уже не горит свет; голые деревья, больше похожие на обычные палки; каменистая, неровная дорожка под ногами, на которой упасть — страшно (вдруг камушек какой будет прямо под коленом…).
Здесь некомфортно. Некомфортно совсем не из-за темноты, не из-за невозможности видеть что-либо в принципе, кроме окон этих несчастных домов… это чувство тревоги, подсознательная нужда что-то сделать заставляла ежиться — что нужно сделать? почему тревожишься?
Женщина попыталась осмотреться — да как будто бы это поможет. Она понимала, что деваться ей некуда, и что-то делать все равно придется, чтобы найти этот выход, чтобы…
…
— Озаки-кун?
Ох. Ну да, конечно — это всего лишь сон. Странный сон, который Кое видит уже который раз; интересно, что он стал видеться ей даже тогда, когда она просто-напросто прикрывает глаза.
Она видит перед собой Ринтаро.
Его взгляд совсем не отображает обеспокоенности — так, скорее праздное любопытство. Кажется, он ни разу не видел Кое спящей на рабочем месте. А вот Элиза рядом с ним действительно волнуется, но старается не подавать виду — эти ее старания выглядят забавно.
— Я в порядке.
— Отлыниваешь? — спросил, конечно же, в шутку.
Ему ли не знать, как сильно Озаки в последнее время устает; складывалось такое ощущение, что столько работы на весь Порт скидывают специально, и потом все приходилось разгребать именно несчастным исполнителям, у которых своих проблем и так по горло…
— Слегка, — женщина садится ровно и отряхивает невидимые пылинки с себя, будто пытаясь привести свой внешний вид в более порядочный; руки ее немного подрагивают, но она лишь тихонечко вздыхает. Огаю в глаза посмотреть почему-то не выходит. Ей кажется, что человеку перед ней сразу станет понятнее — намного быстрее, чем ей самой. Таким уж он был… до странного проницательным.
— Постарайся исправиться, — говорит, и как-то неловко сразу становится. И даже не страшно, как бывало у других — лишь неловко.
Перед ним неловко всегда. Где-то в душе, конечно, ведь на самом-то деле, Кое искренне уважает своего босса. Предательство Портовой мафии в каком бы то ни было смысле будет близко к позору — женщина не допустит этого и никогда не позволит своим подчиненным.
И даже если какое-либо мимолетное удовольствие завлечет ее, если дымная вуаль упадет на ее глаза… даже тогда она не позволит себе такой вольности. Ее душа уже слишком темна, чтобы думать о других возможностях, — давным-давно упущенных.
Озаки растерянно фокусирует взгляд на уже отвернувшемся от нее Мори. Он кажется ей таким странно-далеким в этом приглушенном свете кабинета, таким неживым, искусственным, что она успевает задуматься — а не видение ли? Но мужчина, будто почувствовав взгляд в спину, оборачивается. Верно, он бы не пришел просто так.
— Я бы не хотел афишировать это на собрании, — Огай начинает говорить, и Кое понимает, что стоит держать ухо востро. — Я бы хотел попросить именно тебя кое о чем. Наша вражда с Агентством, — на этом слове снова хочется вздохнуть, — не должна быть закончена, и ты это понимаешь, как никто другой. Но я договорился с… ним о переманивании кого-то в Порт после того, как всё закончится. Помнишь?
Кое кивает — как тут не помнить…
— Йосано Акико-кун. Нас с ней многое связывало, и я бы не хотел терять такого человека. Не очень хотел бы работать против нее. Мне нужно, чтобы ты провела… переговоры. Не открытые, которые ты бы могла подразумевать… здесь нужно совершенно другое давление.
— Почему это поручено мне? Я давно не занимаюсь такими делами, Огай.
— Потому что существует большая вероятность, что именно твои слова будут услышаны, а не чьи-либо еще.
Кое не понимает. За долгие годы нахождения в мафии, она больше не задает вопросов, когда что-то выглядело ей странным и непонятным — проще было просто смириться и принять судьбу, которая на тебя снизошла. Легче было встать с ней лицом к лицу, упорно смотря в глаза и не показывая и крупицы страха — особенно того, что лежит где-то глубоко в сознании. Там, куда даже она сама входа не ведает.
И она лишь кивает в ответ. Этого будет достаточно.
***
— Ты должна была подумать перед тем, как прийти. Например… что-то о том, что я не буду тебя слушать.
И это был, кажется, третий раз, когда Озаки закатила глаза за все время. Кто бы мог подумать, что эта женщина из Агентства будет настолько… упертой? О, и не то чтобы Кое хоть слова сказала про это самое… «переманивание», нет — Йосано будто ощетинившийся зверь, который чувствует враждебный настрой от всех и вся, отклоняла все попытки выйти с ней на контакт. Чудесно.
— Как будто бы я хотела находиться здесь, — шепчет себе под нос, позволяя маленькую грубость и глупость. — Ох, да дай мне хоть возможность начать говорить!
— Не дождешься, — Акико даже не смотрит на нее в ответ: ее взгляд блуждает по округе и ни разу не останавливается на женщине перед ней. Она будто всем своим существом показывает, что в такой «нейтральной обстановке» ее ничто не держит, и что она может в любой момент просто развернуться и уйти — и это действительно так, но по каким-то своим причинам она все еще здесь, стоит и… просто раздражает. Да и сама лишь пуще раздражается.
Хрупкие цветы света по определению не могут быть грубее. Они никак не могут завянуть, и в этом их колоссальное преимущество; они всегда полны сил и не скупы на эмоции, которые так ярко выражают. Мори, наверное, ошибся, когда подумал, что этой женщине место в Портовой мафии — она же сгинет там, в этой жрущей изнутри темноте. Радовалась бы, что…
Кое поджимает губы; от собственных мыслей становилось дурно.
— Твое предназначение все равно здесь. Ты и года не протянешь, и ты должна это понимать — как и то, что я не имею ни малейшего желания прямо сейчас стоять здесь, между прочим.
— Так что же тебя держит, а?
— А тебя?
Она углядела искру удивления в глазах Йосано, — будто бы не должна была этого подмечать.
— Вопросом на вопрос не отвечают, — слышится приглушенно в ответ. Кажется, что Кое наконец-таки смогла как-то повлиять на стоящую перед ней женщину. И она отмечает это у себя в голове маленьким достижением.
Она также позволяет себе тихо рассмеяться.
— Тебе не стоит приближаться к Порту. Босс заинтересован в тебе.
— Зачем ты говоришь мне это? Разве… разве он послал тебя сюда не для цели прямо противоположной?
— Я просто хочу защитить свою организацию.
— Что-то мне подсказывает, что мне также не стоит пытаться понять твои намерения.
А Кое лишь кротко улыбается. Кажется, именно такого ответа она и ждала, и только такой ответ ее бы устроил. Не хватало еще, чтобы женщина из Агентства догадалась о ее мыслях. Ладно, она точно не была настолько глупа… и точно все уже давным-давно поняла.
— Я могу предложить тебе кое-что.
— И что же?
— Безопасность. Твою безопасность. Просто оставайся подальше от Мори…
Услышав последнее имя, Йосано замирает, но старается не подать виду:
— А моя часть? — само собой разумелось, что предложенное было сделкой.
— Подаришь мне… чудесную возможность предугадывать Агентство сейчас. Информацию. Ничего больше мне от тебя не нужно.
— Ты предлагаешь…
Женщина хмурится. Заметно, что предложенное совершенно ее не устраивает; она явно недовольна услышанным и принимать это никак не хочется.
— Да ни за что. Я себя собственным тесаком прикончу.
…
Момент, когда все как-то странно поменялось, благополучно был упущен.
О, может, это началось еще тогда, давным-давно — когда попытка побега из Мафии благополучно была провалена, и когда женщина так легко потеряла любовь всей своей жизни… Озаки сама не может вспомнить точно, и мысли блуждают лишь вокруг да около, но никак не подбираются к самой сути; опускаться в тревоги она не могла себе позволить — каждый раз казалось, что так она показывает свою слабость.
А теперь уже казалось, что слабость она показывала всем своим существом.
От цветущей ранее женщины остался лишь увядший бутон со сгнившими листьями. Иногда, нанося на свое лицо аккуратным слоем косметику и примеряя новые пестрые юкаты, она чувствовала себя игрушкой на полке. Совсем как кукла, она лишь прихорашивается, делается поярче-покрасивее, но совсем не касается тонкими пальцами чего-то нежного внутри… У кукол, на самом деле, внутри ничего и нет — вот только Кое все еще была уверена, что она точно не похожа на куклу, потому что что-то там да побаливало изредка. Ноющей, слегка кусачей болью, темные чувства пробивались иногда наружу, не давая и вздохнуть.
Аккуратные и чувственные движения были механическими, а слова, выражающие признание и уважение, отзывались грубо и неестественно в ее сознании. Этого хотелось избежать, хотелось снова быть искренней во всех своих проявлениях, — но о какой искренности идет речь, когда она не может быть честна даже перед самой собой? Она боится любого воздействия извне, боится, что в ее красивом панцире найдут злосчастную трещину и воспользуются этим.
А трещина точно была. Не одна, не две — кажется, их было маленькое множество по всей поверхности. Испещренная этими трещинами-шрамами, она, кажется, успела потерять себя, — а находила ли?
Чушь какая.
Озаки видит себя в зеркале и снова не понимает. Глаза-пионы больше не смотрят так живо и ярко, и нет в них больше какой бы то ни было энергии, что всегда была раньше — причиной ли тому обычная усталость? Что-то… другое?
Желать тихой нежности, кажется, уже стало привычкой. Ни за что она себе в этом не признается, нет — не тогда, когда она занята старательной игрой на сцене.
О, здесь она чувствует себя фениксом — расправив багряные крылья, она кружится в каком-то своем, понятном только ей танце. И этот танец… наверное, она обозналась, назвав себя этой прекрасной птицей — но сжигать себя ей точно не впервой.
С ней теперь тоже как-то странно.
Им удалось пересечься еще несколько раз, затем еще несколько… Не то чтобы это было специально — приходилось улаживать дела с Агентством непосредственно лично, хоть и держа строгие границы. Предложение Кое так и оставалось проигнорированным…
Почему-то она замечает Акико везде. Им удается перекидываться какими-то немногозначными фразами время от времени, и этого было более чем достаточно. Намного более чем, но Озаки этого не чувствует — и она, кажется, понимает одну вещь. Она чертовски сбавляет обороты. Она невольно показывает себя самой себе со слабой стороны, которую пытается спрятать внутри… и ее это расстраивает. Раздражает.
И в конце концов, это неправильно. Цветку тьмы нечего делать с противостоящим ему цветком света, и это было самой понятной для Кое вещью. Она строго-настрого запретила себе хоть как-то пытаться тянуться к другой, чужой для нее стороне. Это было неоспоримым фактом, который стал для нее таким спустя какое-то время после…
Не стоит наступать на те же грабли. Не стоит раскрывать себя и выставлять внутренности напоказ — хотя казалось, что от внутренностей там и не осталось ничего.
Йосано Акико стало для нее слишком много. И ничего она не может с этим поделать — она принимает это как должное, скрывая свои давно засохшие букеты пионов где-то рядом с сердцем; может, у этой женщины еще есть какая-то надежда, и не стоило бы вмешиваться в ее жизнь даже слегка — да и не хотела бы она этого. Точно бы не хотела.
Она узнала ее телефонный номер — совсем спонтанно и даже случайно; тогда на лице Акико была слегка кривая улыбка, и была слышна фраза, начинающаяся с «если что…». Кое не помнит, как именно это произошло, но она увидела это как простую данность. Теперь иногда хотелось написать и поинтересоваться обстоящими делами, и сдерживать это желание было все тяжелее.
Кое, кажется, до конца своих дней будет проклинать эту идею Огая — ведь теперь она совсем не знает, что делать со странно-живо стучащим на ее ладонях собственным сердцем. Она хочет разорвать его, выбросить в мусорку, сжечь — лишь бы с глаз долой. Ах, а ведь сжечь его было бы действительно неплохим вариантом — но сердце это в момент возродится из пепла, и женщина будет страдать из-за такой своей особенности еще долго-долго… ведь в душе она действительно была фениксом, но с давно сломанными крыльями.
Йосано их подлатает.
Почему-то она, кажется, интересуется больше, либо просто не боится показывать этого. Сами их отношения теперь получались странными и будто неравноценными, невозможными — но Озаки сгорала внутри каждый чертов раз, когда видела Акико перед собой. Хорошо, что никто не замечал.
Наверное.
…
Она пригласила ее к себе просто поболтать — кажется, теперь это точно заметят.
У этого не было определенной причины или статуса неотложности — такое желание просто появилось… и воспротивиться ему Кое сил не имела. Мысленно женщина уже признала свое поражение — стыдно, но лгать себе будет намного вреднее. От чашечки хорошего чая никто не откажется, верно?
Ну, и от неплохой компании.
Звонок в дверь пронесся в ушах достаточно громко, но лицо Озаки легко держит — ей не привыкать, да и чего тут… Она открывает дверь, и в тот миг, наверное, ожидает увидеть кого угодно за ней, но не Акико.
Но Акико здесь.
И, по правде сказать, Кое немножко начинает жалеть, что пригласила ее — смотря на Йосано прямо перед собой, она думает, что пропала.
Она красивая.
«Почему я вообще позволила себе думать, что этот лучик света в моей жизни не станет смертельным?»
— Здравствуй, — говорит Кое, и с этим словом будто мир из-под ног ее уходит; женщины посмотрели друг другу в глаза — неловко — и сразу же взгляд отвели, будто ничего и не было.
Ох, Акико лишь улыбается в ответ и тихонько молчит. Она проходит аккуратно, будто плывущий по озеру лебедь, и снимает обувь — и тут-то весь напускной образ ее рушится. Опустив книзу голову, она слегка посмеивается, но мысли своей не озвучивает. Кажется, произошло это из-за неловкости ситуации:
— Каков же абсурд, — говорит она, — что ты все-таки умудрилась пригласить меня к себе, Озаки.
— Не смогла удержаться.
— Хм?
Йосано теперь прямо перед ней. И хочется сказать что-то совсем из ряда вон выходящее, что-то, что разорвет в клочья накрахмаленный тонкий образ; и трудно думать о чем-то, кроме как «просто ты мне слегка нравишься» и прочей дряни, что сама ползет в голову медленно, но очень уж верно.
Вместо этого она просто молчит.
Быть безликой проще, чем думается — ты вживляешь в себя эту расписную маску, надеясь, что никто не заметит чего-то, скрывавшегося под ней. Когда ее сдирают, становится намного больнее. Но дышать… немного легче.
И она этим пользуется.
Так же молча проводит на кухню, наливает из аккуратного стеклянного чайничка любимый травяной чай; спиной ловит заинтересованный взгляд, но никак не поворачивается — боится спугнуть это таинство, эту тихую недосказанность, которая уже какое-то время их двоих обволакивала. Чудеса, да и только — Йосано будто принимает правила этой тихой игры. Будто бы ей и правда было это важно (Кое сомневалась).
— В чем дело?
— М?
— Ты… не может же быть так, что у этой встречи нет повода.
Озаки учтиво улыбается. Конечно, она понимала — не сидела бы здесь, будь она глупее. Женщина все с такой же кроткой улыбкой вздыхает и смотрит прямо в чужие глаза:
— Конечно. Но ты ведь и сама все понимаешь?
Ох, возможно, с ее стороны слишком опрометчиво надеяться на тонкое безмолвное понимание «просто так». Она не хочет произносить этого вслух, как и все также хочет остаться совершенно безликой перед ней. У нее не будет имени, не будет прозвища и внешности — будет только лишь чистое, такое доступное естество, которое она предоставит на рассмотрение и тщательный анализ прямо Акико в руки.
«Наслаждайся», — сказала бы она с радостным блеском в глазах, позволив чуть приспустить эту цветастую маску, которая совсем уже приклеилась, которую не снимешь без подручных материалов. Что увидела бы Йосано тогда? Испугалась бы?.. или наоборот потянулась лишь только ближе? Мысли беспорядочно роились в голове, но вместе с этим душу опоясывало хрупко-мнимое спокойствие.
Ее свет может ранить. Это донельзя забавно, ведь свет — это что-то безусловно чистое, доброе и радушное, что никогда не сможет причинить никому зла. И она не подходит под эти каноны — ее существо ощущается чем-то опасным, но при этом вызывающим восхищение.
И нет более в ярко-красной душе света, который был ей так дорог. Спасение она находит в поглядывании на чужую яркость украдкой — ведь ей совсем не суждено стать настоящей его обладательницей.
— Озаки… твоя душа мне совсем непонятна. Но почему-то я продолжаю с этим мириться, — слышится, и что-то внутри, кажется, трескается. — Скажи, … каково это? Строить из себя фальшивку. Каждый чертов день пытаться делать из себя что-то, чем не являешься, и так успешно… мне кажется, это вполне похвально. Но в чем причина?
Ох, … все же тяжело, когда человек видит тебя насквозь. Догадаться было легко, но прочувствовать — страшнее; она чувствует себя так потерянно и совсем не знает, что и думать. Не сможет она открыться, как и не сможет объяснить, в чем вообще суть ее переживаний… и ее тревоги, и ее вечной усталости; не сможет объяснить и то, почему пригласила ее сегодня, почему продолжает смотреть на такое яркое солнце, выжигая сетчатку глаз — возможно, причина скрывается слишком близко, слишком, чтобы…
Да, кажется, действительно слишком близко — она совсем не замечает легкого прикосновения к своей щеке:
— Ты плачешь, Кое.
Это ложь. Конечно, это было ложью — «позволить себе такую слабость и умереть». Но слезы действительно стекают по ее щекам, и она совершенно этого не чувствует. Возможно, все дело было в простом непонимании — она не заслужила такого внимания со стороны той, кто никогда больше не захочет иметь дела с тьмой. С липкой, поглощающей тебя тьмой, жертвой которой может стать кто угодно, если вовремя не отойти, если вовремя не предостеречься, … если не задуматься о первопричинах.
— Я устала, Йосано. Я… так устала.
И Йосано понимает. Слегка глупо расставляет руки для объятий, но не выходит — Озаки лишь обессиленно падает на чужое плечо, чувствуя себя странно в окружении теплых рук. Непривычно. Но, что удивительно, не неприятно — и себе она в этом признаваться пока не хочет.
— Ох… тушь совсем размылась, подожди, мне стоит-
— Не стоит, — ее слова звучат твердо, и в первый раз ее даже не хочется ослушаться. — Посмотри на меня.
Акико держит ее лицо в своих слегка грубых ладонях, и у Кое внутри снова что-то противно щемит. Это ощущается сродни той сквозящей нежности, о которой она так часто иногда задумывалась, и желание куда-то уходить почему-то совсем пропадает. И пропадает желание скрыть свое лицо поскорее — такое неидеальное сейчас; пропадает и желание отвести взгляд — о, жаль, что глаза ее сейчас тянутся до самого сердца и обратно.
— Твоя душа все такая же. Она не иссохла, как ты можешь думать, не стала уродливой и не рассыпалась в прах; ты все такая же живая и способная на чувства. Я точно уверена в этом, иначе… я сойду с ума.
— Сойдешь с ума?..
Ей не дают вставить и лишнего слова. Йосано аккуратно касается губами чужих губ, и Озаки, верно, готова перестать функционировать исправно прямо сейчас. Поцелуй совсем легкий — лишь простое касание, но от него в легкие будто перекрыли проход, и воздух сперло за одно мгновение. Лицо женщины напротив резко покрывается красными пятнами, и становится видно, что ей хочется отвернуться, отстраниться, потому что настолько неловкая вещь, вызванная шквалом эмоций, совсем застала ее врасплох. На ее лице написана внутренняя борьба — единственное же, что делает Кое, это неотрывно за этой самой борьбой наблюдает. И ее целуют снова — только теперь уже с более видной уверенностью и с каким-то чересчур ярким блеском в глазах.
Ощущение, что она начинает тонуть, теперь уже полностью Озаки захватывает.
Она отвечает ей — сминает чужие губы, заставляя Йосано неловко вздрогнуть. Касания продолжают ощущаться пламенем; поцелуй становится все более напористым. Кое, возможно, просто ощущает желание тянуться к ней, как бы странно для нее это ни звучало — и она делает это с такой свойственной ей грацией и естественностью, что невольно заглядываешься. Их языки соприкасаются, и обеих будто прожигает током — Озаки самостоятельно углубляет поцелуй, почувствовав разлившуюся теплоту в грудной клетке.
Кажется, в голову проникает мысль о том, что сейчас все точно идет не так — наверное, это не столь важно, когда перед ней — одна из самых чудесных созданий, которых ей когда-либо удалось повстречать. И она действительно не знает, чего именно хочет — одно лишь имя ответом бьется в сознании, и Кое отмахивается от него в смущении.
— Ты красивая, — говорят ей, отстраняясь. — Я невольно заглядываюсь на тебя. Но, — переходят на шепот, — я заглядываюсь не на то, что ты делаешь из себя снаружи. Совсем нет.
Кто находится перед ней?
Кое рассматривает женщину, что сказала ей эти слова. И она кажется… далекой, будто бы это было сказано совсем не ей, а кому-то другому. Голова постепенно туманится, и Озаки совсем путается и теряется — возможно, это и действительно…
— Кое.
…сказали ей?
Она дышит слегка тяжелее, чем до этого; Акико смотрит ей прямо в глаза и улыбается так мягко, что, кажется, она в этой улыбке совсем утонет. И она действительно готова тонуть, ведь сейчас она ничто иное, как обнажившиеся чувства в хрупкой человеческой оболочке; Озаки касается чужой щеки медленно, самыми кончиками пальцев, будто боясь спугнуть, и спускается к шее. Чувствуя внезапное прикосновение, Йосано вздрагивает. Сейчас она тоже мало похожа на ту Йосано, что Кое помнила.
— Пожалеешь ли ты об этом?
Ох. Она, на самом деле, могла спросить что угодно. Она могла сформировать вопрос как-то вроде «ты правда хочешь?» или «ты уверена?», но вместо этого слышится что-то, что действительно заставляет остановиться и задуматься. Но Кое все же отвечает кротким, тихим «нет» и мягкой улыбкой, которая была адресована лишь только Акико.
И на нее вновь смотрят этим самым захватывающим дыхание взглядом, и теперь она не может и не хочет противиться.
Подцепляет пальцами воротник чужой рубашки, расстегивая первую пуговицу; Йосано тянется к ее губам и втягивает в поцелуй, который скоро уже стал похож на что-то до невозможности интимное, сокровенное. Теперь белая рубашка свободно висит на локтях, и, Господи, Акико такая красивая — невольно хотелось рассматривать каждый изгиб ее тела, расчерчивать взглядом каждые родинки-созвездия, запоминать все это своими собственными глазами и руками.
Но ей не дают полюбоваться слишком долго — почему-то Йосано достаточно напориста и уже тянется к поясу юкаты. Она сосредоточена и от этого еще более красива; пояс легко развязывается, и ткань мягко спадает с плеч, приоткрывая аккуратную грудь — она не видела смысла надевать нижнее белье, пока была дома. Чужие руки легко тянутся к соскам, и Кое вздрагивает; видимо, Акико не хотела концентрировать все внимание на ласках груди, поэтому вновь потянулась уже к слегка покрасневшим губам. Ее руки проходятся по ребрам, вновь возвращаются к груди, слегка сжимают, снова касаются сосков — и всего этого почему-то кажется очень много. Желание неожиданно накрывает с головой — теперь она готова признать, что хочет Йосано прямо сейчас.
Дыхание вновь сбивается, когда чужие руки наконец спускаются ниже. Женщина покрывает ее живот мокрыми поцелуями, при этом поглаживая бока — Кое, конечно, сконцентрирована на всех этих эмоциях, но создается неловкое ощущение, что она совсем ничего не делает…
Она тянется своими руками к Акико, но ее останавливают:
— Нет, — слышится. — Дай мне показать, чего ты заслужила.
Чего она на самом деле заслужила?.. Кое не знает, но готова полностью довериться Йосано, чтобы почувствовать это самостоятельно.
У нее, кажется, резко что-то в сознании переключается — и яркая мысль, что она сейчас совершенно готова отдаться, вытесняет все другое. В голове теперь лишь лицо прямо перед ней, а большего и не надо.
Чужая рука очень приятно ощущается на внутренней стороне бедра. Еще немного, и Кое начнет потряхивать — она очень хочет, чтобы ее коснулись, а не ходили вокруг да около. Но Акико не спешит: она оставляет маленький поцелуй на выступающей тазовой косточке, при этом совершенно не касаясь там, где очень бы хотелось.
Но почему-то желание резко сменяется чем-то… другим. Не тем, чем хотелось бы.
Ох, нет.
— Кое?
Почему-то ей нехорошо. Она, кажется, боится — ее начинает пробирать мелкой дрожью, и это становится заметным.
Ей страшно по одной простой причине — она все-таки не может себе позволить такой вольности. За этим всегда следовало что-то, что сделает ей больно; мысли путались в голове, а зрение слегка помутнело.
— Прости, — произносит она. И действительно чувствует себя виноватой сейчас, ведь-
— Почему ты должна извиняться?
Йосано смотрит прямо ей в глаза. Она серьезна, но взгляд ее нежен и заботлив; Озаки чувствует, что она не злится и не печалится. Наверное, она все понимает.
…
Сломанные крылья феникса не смогут исцелиться сами — лишь только после смерти птица сможет достигнуть покоя, перерождаясь вновь и вновь. Но уверенная целительница готова подлатать их, как и думалось раньше, как и ожидалось — и феникс сможет ярко воспылать снова, не мучаясь в своем собственном мертвом пламени.
Теперь Кое уверена, что ей стоило доверять, что слепая надежда не была такой уж слепой… что ее мысли были совсем не опрометчивы, что она поступила правильно.
Возможно, ей бы стоило успокоиться, прежде чем допускать такую возможность, но она лишь тихо выдыхает и прикрывает глаза.
Она уже ничего не хочет.
Акико помогает ей надеть и завязать юкату. Озаки не видит ее лица, но знает, что она делает это с проблеском нежности в глазах. Ей все еще стыдно.
— Кое… ты же знаешь, что все в порядке?
— Да, — говорит, но Йосано не верит. Вздыхает так же устало, но не злится.
Теперь женщина приоткрывает глаза и держит свой рассеянный взгляд на лице перед ней. И почему-то хочется сказать множество слов, хороших слов; хочется успокоить душу и раствориться в чужих объятиях так неосторожно, но вместо этого у нее вырывается лишь:
— Спасибо.
И больше ничего не нужно было.
***
Вдаль простиралась темная улица. На ней — ни живой души; мрак окутал каждый ее уголок, даже самый непроходимый и далекий. Но эта улица теперь кажется родной; проблески света меж домов ощущаются чем-то близким душе.
Ступая по каменистой дорожке, она больше не чувствует и капли страха… и, кажется, теперь сама женщина стала источником света. Она чувствует, как крылья ее готовы раскрыться и засиять так ярко, и сама она, кажется, больше не чувствует ноющей боли где-то в районе груди.
И тьма эта совсем не калечит.
Теперь ей легче. Сейчас она в этой тьме чувствует лишь тепло, которое не передается словами. Тепло это такое же тихое и нежное, как должно было быть всегда.
Любящее.