Work Text:
Паоло Криспино был истинным итальянцем и хорошим семьянином, регулярно посещал церковные службы, держал семейную пиццерию в Неаполе, любил пироги с рикоттой и ненавидел американцев. Детей назвал библейскими именами и воспитал в духе веры.
"Кажется, что-то пошло не так," – думал Микеле, рассматривая своё отражение на фоне туалетных кабинок. На лбу поблёскивает испарина, чёлка закудрявилась. Глаза покрасневшие, ресницы влажные. Уши и щёки красные от прилившей крови, губы чуть опухли.
Следы греха.
Хорошо, что ближайшая церковь всего в паре кварталов, он сейчас же пойдёт туда и исповедуется, вот только вымоет руки, потому что кое-где они всё ещё стыдно блестят.
А ещё нужно решить, какая формулировка лучше подойдёт для этого случая: "...Ибо я согрешил, предав родного отца" или более прямая "Ел пиццу руками, да ещё и американскую"?
Разумеется, нужно было также признаться, что грешил Микеле совершенно осознанно. Ещё перед Скейт Америка погуглил чикагские пиццерии и выбрал достаточно далёкую от ледовой арены и отеля, чтобы не встретить случайно кого-то из знакомых или, хуже того, фанатов, тут же запостивших бы фото знаменитости, с очаровательным аппетитом поедающей пиццу в типичной американской забегаловке для голодных туристов.
Микеле и в страшном сне не мог представить, как отреагировал бы отец. Думал, что Паоло, наверное, простил бы сына, если бы тот оказался мужеложцем. Или возжелал собственную сестру. Может быть, даже одновременно.
Но только не поедание американской пиццы по американскому обычаю, руками. Последнее было просто недопустимо в "Crispino Pizza", да и вход не-итальянцам туда был заказан.
Однако ничто так не манит, как запретный плод, пусть пицца и не обладала сладостью райского яблока. Нет, "Дьябло", которую Микеле заказал, желая испытать максимум ощущений и решив, что такое название отлично сочетается с его грехопадением, была острой, как вин<i>а</i>, жгучей, как ревность, горячей, как любящее сердце. Микеле держал кусок четырьмя пальцами, снизу подперев безымянным, сверху неловко положив указательный и испачкав его в томатном соусе. Тонкие полоски чили раздражали язык, нёбо, горло и губы, и парень то облизывался, пытаясь избавиться от покалывания, то сдерживал кашель. К середине куска выступили слёзы, и пришлось жадно припасть к предусмотрительно поставленному рядом стакану воды. В конце – горели лицо, уши и шея, и только остатки масла на дрожащих пальцах остановили Микеле от того, чтобы схватить себя за голову и потянуть за волосы. Рядом возвышалась горка мятых салфеток, но состояние помешало воспользоваться ими как следует. Пришлось идти в туалет, чтобы нормально вымыть руки и умыться.
Избавиться от следов греха.
А потом, разумеется, в церковь. Ведь Микеле грешил осознанно и не просто так подобрал заведение лишь в паре кварталов от дома божьего. И да простит его Господь.