Work Text:
Город мостов, город дорог. Питер, я сжигаю твои каналы.
Что там, как там, как было, что делать? Снопами искр миллионы вопросов к темному небу, вверх-вверх извечным проклятым нытье и на вылет в спину: так вам и нужно.
Ты как всегда: на вечной прописке в моей голове, среди правым и левым, в том углу, куда ни таблетками ни лоботомией, уместилась, укуталась, осталась на долго. Осталась навсегда? Осталась, но пусть бьется в агонии тот сраный момент, когда я повернула голову и увидела твой профиль. Пусть бьется в агонии и горит вместе с городом, который я так любила, городом, который теперь ненавижу.
Смотрю и не могу закрыть глаза, как облизывает пламя лепнину на стенах, белый превращается в черный - траур, который не отмыть.
Все любят веселых и ненавидят хмурые рожи, но я как раз из последних — нытик среди окружения, с такими не весело, и я честно понимаю, что они правы. Я бы и сама себе дала пендель и выставила вон, чтобы заткнуть это хмурое ебало.
Никто не любит настоящих, на самом деле, есть что-то среднее, что-то как надо, и таких любят, и я тоже таких люблю, с ними хочется разговаривать. Других — утопить в первой подвернувшийся луже.
Злоба затапливает внутренности. Я ненавижу людей, схватить за патлы и ннна, со всей дури о стол, раз, еще и еще, пока нос не сравняется по плоскости, слюни, сопли, кровища, ты весь у этом дерьме, а эта сука, зажатая в скрюченных пальцах скулит и пытается что-то сказать, царапая язык о сколы зубов, но какая разница, а? Забыть уже через пятнадцать минут, а в автобусе уступать место, потому что совесть не позволяет сидеть, когда тетка с сумками жмется в толпе. Такое вот лицемерие характера, но в свою минуту, это самый искренний порыв.
Я бы топила некоторых людей. Этих мразей с завышенным ЧСВ.
Сидит, развалившись на стуле, глаза — мутное болото, в котором плавают кверху спиной раздувшиеся утопленники и слава вселенной, не видно их поеденных рыбами рож.
Сидит. Машет граблей.
-Нам нужно быстро, у меня запуск акций еще на прошлой неделе начался. Макеты. Макеты, девушка, должны быть. И самое главное, должно быть дешево, мы оптовики.
Я медленно смаргиваю его выражение, прикрываю на секунду глаза и что есть дури вцепляюсь ему в глотку. Фантом хрипит и валится со стула.
-Да, конечно, жду от вас текстовку с информацией. Держим ориентир на вторник, — заезженная фраза — меняется только дата.
А после в закрывшуюся дверь плевком яда: «До ночи, сука». Вот теперь то повеселимся, теперь заживем. Я мерзко смеюсь, раскачиваясь на стуле, мне так до чертиков хорошо и приятно от осознания обычной истинны: не уснет.
Эта мразь не сможет больше спать, пока я не разрешу. Ему будут сниться кошмары: горящий дом, из которого он не сможет выбраться и мое лицо с выпученными глазами, все как закажу. Плачу за это жизнью: минутами, часами, за каждое желание своя цена и мне не жалко. Мне вообще параллельно, мне главное финал и все одно: делай то, что нравится и жди смерти.
Давайте в признание дротиком. От меня сбежали все близкие люди.
У меня был пес, который говорил, что есть чувства, похожие на магию и я ему верила. Все как он утверждал в осеннем парке: мне казалось, медленно кружат желтые листья, но только сейчас я понимаю, что видела трупные пятна на каждом кленовом суициднике, срывавшемся с ветвистых многоэтажек. И только сейчас я понимаю, что он был самым лучшим из всех людей, которые мне когда-либо встречались.
Он свалил зимой, спустя два года, когда я билась головой о стену в приступах паники - не выдержал моего сумасшедшего тупизма, а я не видела ничего - моя крыша ехала, дом стоял. Я сходила с ума, он - входил. У него наконец-то открылись глаза и он увидел что творится, да что, твою мать, происходит. Увидел и окаменел в три дня.
Я винила его всего пару недель. После привыкла. Теперь понимаю.
Люблю того пса, навсегда оставившего отпечаток мягкой лапы где-то там, между предсердием и ошметками. И не помню того, кем он стал после.
Названная сестра продержалась в разы дольше и только в самый обычный день, залив себя градусом высказала все, что накопилось.
"Терпеть не могу твою грустную рожу" - сказала она и ушла в разлагающуюся весну, истлевшим силуэтом куда-то за угол. Была и нет. Вот так вот просто.
Первые дни я думала, что не смогу жить одна - в каждом углу мне мерещились тени, но после как-то привыкла, повторяя ежедневный ритуал человека с развивающейся паранойей - проверять чудовищ под кроватью и совсем не принимать во внимание тот факт, что все чудовища уже давно перебрались в голову.
Ну, а ты? От тебя я ушла сама.
Дура. Писала письма в надежде, что они будут прочитаны и стояла под окнами пустого балкона, дожидаясь, что хотя бы в один из вечеров там будет свет. А тебя не просто не было дома, тебя не было вообще.
Истерично смеюсь по прошествии времени в голос - не было. Этот проклятый город принял тебя в свои объятия, а меня попытался убить. Я мщу ему, меняя остатки, крохи, обрывки на самое последнее - сжечь там все дотла.
Стою посредине проезжей части и вижу, как языки пламени медленно поднимаются из трещин в асфальте и как крошатся мосты, обваливаясь глыбами в ледяные каналы.
После, наверно, со всех карманных календарей и магнитов исчезнет эта дрянь и туристы останутся ни с чем, но об этом вряд ли мне кто-то расскажет.
Что после? Что там, за чертой? За жирной, широким маркером, чернильным разводом, отделяющим до и после.
Я верю во Вселенную и кажется, уже не верю ни в Ад ни в Рай. Больше в космос.
Нестись сквозь пространство и время, к раскаленным планетам, чтобы, поравнявшись с орбитой не почувствовать ничего: ни холода, ни притяжения, ни вакуума, ни даже своих рук. Просто быть там и видеть свет, который, на фоне миллиардов звезд самый яркий. Свет маяка и следующего начала, которое обнулив тебя до изнеможения, швырнет куском плоти на каменную поверхность и рассеявшись в долю секунды, внезапно, вдруг, толчком-осознанием по барабанным перепонкам неожиданным:
- Привет! Ты опоздала на полчаса, - мой голос прежний, но звучит как-то иначе.
- Извини, это невероятно, но я застряла в пробке.
Кофейня. Изодранная светом в клочья весна. И первый вдох, который совсем не кажется первым. Ты и Я.