Work Text:
У тебя постельный режим, растянутый на бесконечно долгие сутки. В полусознании прикрытые глаза, подёрнутые дымкой, карие - цвета просроченного шоколада; от медленного дыхания, слегка потрескавшиеся сухие губы. Ты сглатываешь редко, уставившись в потолок или стену, по большей части находясь в забытье, иногда морщишься и плачешь. Беззвучно, еле-еле сжимая зубы.
Мне становится тебя жаль.
-Потерпи ещё, - кривя губы, шепчу и опускаюсь рядом, - ну что тебе сегодня? Одна минута из бесконечности – так кажется. Скоро пойдёт снег, я разбужу тебя, и тогда всё изменится.
Еле как сглатываю горячий ком.
В квартире пусто: краски, мольберт и стены. Мягкие игрушки, стол, заваленный бумагами, большинство из которых стоило давно уже отправить в мусорную корзину – к мечтам и светлым планам на будущее, но они так и лежат, какую неделю подряд, создавая иллюзию наполненности. С ними же чеки за оплату электроэнергии, наброски - кривые рисуночки капиллярной ручкой, которая непременно пропитается сквозь пористый лист, испачкав мне боковую сторону ладони. В квартире невообразимо пусто и бутыльки… бутыльки… бутыльки…
« -Таскаешь? – с плохо замаскированной издевкой, - и куда тебе столько?
-Честно выкупила, - короткое, - и дело, в общем-то, не твоё. »
Ко мне тянутся дрожащие бледные руки с длинными узловатыми пальцами бывшего пианиста - ты никогда не играла, но говорила именно так. Я ловлю их, прохладные, с короткими, криво обстриженными ногтями, прижимаю к губам.
Ну что за дела… Что за подлость – так быстро остыть. Хватило всего то на пару недель, и то, если не складывать часы. Как я могла простить это? Не переношу безразличия в любом его проявлении… А дальше по наклонной, всё ниже и ниже, прямо в Ад, прямо в кипящие котлы, к бесам, к бушуевским Арлекинам* и вот теперь ты здесь.
-Не стану я извиняться, - бормочу, стараясь уловить еле различимый запах твоего тела, но он постоянно ускользает, едва коснувшись краешка носа, - мне тоже хочется побыть эгоисткой, поэтому, будь послушной и выпей яд.
Сегодня он розоватого цвета, словно разбавленная хлорированной водой акварель, перетекает в прозрачной ампуле, собираясь хрустальными пузырьками у горлышка. Запаха – отвратительного, больничного, но это на пару минут. Как только откроешь, лучше даже не подносить близко, поэтому я трясу стеклянный сосуд на расстоянии от себя.
«Нежность», объёмом в десять миллилитров, разовая порция. Ты отворачиваешься, слабо сопротивляясь, но мне без труда удаётся заставить тебя проглотить эту гадость, а после забытьё…
Длинное, вязкое, с редкими стонами, приторно сладкими, мне стоит только зажмуриться и можно представить, что они не от боли, тянущей тебе нервные окончания, а он моих пальцев, порхающих по телу, и незаметно для себя, я засыпаю, вместе с тобой срываясь в головокружительный мрак.
Иногда мне кажется, проснись я вот так, посреди ночи, ты будешь сидеть сверху, сжимая моё горло. Задушишь, точно задушишь… упадёшь после этого рядом, может оклемаешься через пару дней, потащишься домой: бледная, на непослушных ногах, в укусах и ссадинах. Но это, конечно же, бред…
Слабо покачивающийся шар над потолком ловит битым стеклом фары машин, беспорядочно разбрасывая их по комнате.
-Мне больно, - скулишь ты, комкая одеяло, - эй, мне больно!
Первый раз зовёшь по имени, и это хороший знак.
-Да… да… - медленно стряхиваю с себя остатки сна и поднимаю голову, - знаю. Чувства такая бесполезная хрень… ни сожрать…
-..ни подарить, - на автомате выдыхаешь окончание фразы, тут же перерастающей в стон - сделай что-нибудь!
-Где болит? – апатично отзываюсь я, заранее зная ответ.
-Везде, - глаза становятся нестерпимо блестящими, и ты смотришь на меня так долго, кажется целую вечность, пока слёзы, переполнив себя, не скатываются вниз, - посмотри что там?
Ты лежишь в моей измятой футболке с изображением черепов, потому что уже на второй день я содрала с тебя эту мерзость – аккуратную белую блузочку, которая застёгивалась до самого горла, смыкаясь на твоей шее кружевным воротничком. Какая же это была дрянь! Кусок ткани с машинными строчками упирался до последнего, пока я разрывала его на тряпки, превращая всю его гордость, весь его лоск в ничто.
Приподнимаю футболку и вижу на рёбрах синяки: свежие, словно тебя испачкали краской - бордовый, жёлто-коричневый, синий; пару свежих царапин и расчёсанную грудную клетку.
Синяки выступают сами по себе, царапины делаешь ты, не совсем осознанно, в полусне, стараясь как можно сильнее вжимать коротко обстриженные ногти в кожу. Я со вздохом снова обматываю тебе пальцы пластырем, пусть ненадолго, но это тебя остановит.
Чувства. Невыносимая боль, разрывающая изнутри. Радость, отчаяние, счастье, злость, восхищение – я испытывала всё, ты не испытывала ко мне даже трети, а потом и вовсе остыла, но по непонятным причинам оставалась рядом. Безразличная спина, руки в карманах или вдоль тела, глаза в пол - как же это было не честно!
- Как же это унизительно, - повторяю я, исследуя ослабшее, почти безвольное тело, - выпрашивать нежности, тянуться к сжатым губам, так и оставшись единственной из вас двоих кто целует.
Отвращение и тоска толкают вперёд. Знаю-знаааю, почему ты делаешь это – все царапины имеют своё объяснение. Невыносимо вот так, да? Чувствовать всё настолько масштабно, вот вдруг, внезапно быть затопленной этим морем. Не выразить, не вытолкнуть из себя ни слезами, ни криком, ты царапаешь и оставляешь на себе ссадины в дурацкой надежде перекрыть душевную боль физической, тебя ломает и мне до жути это нравится.
-Я понимаю тебя сейчас как никто другой, - почти шиплю, приблизившись вплотную, - пей эту дрянь, пей и чувствуй!
Под зубами перекатывающиеся мышцы - тонкие жгутики, вены. Ключицы - твёрдые косточки, которые никак не удаётся сдавить. Я кусаю тебя в полную силу, сжимая челюсти, не жалея, не сдерживаясь, вкладывая в это садистское занятие всю себя. Как же ты мне нравишься, так и съела бы тебя всю глазами!
Меня останавливает только кровь. Прокушенная губа, гримаса на твоём лице ( великолепна – смеюсь - молчишь и терпишь), пальцы, вцепившиеся мне в бёдра, которые непременно оставят синяки. Носить их после с какой-то мазохистской гордостью, вдавливать кончиком ногтя повреждённую ткань, морщиться и безостановочно лыбиться. Ну не замечательно ли?
Но под утро меня снова накрывает. Теперь безостановочно скулю уже я, поглаживая дрожащими ладонями ломаные плечи, накрываю тёплым одеялом, сверху пледом сжавшееся в комок тело. Навязчиво кажется, будто ты мёрзнешь.
-Эй… детка, - растрёпанные волосы похожи на сухую осеннюю траву, я провожу по ним, борясь с желанием разбудить тебя, - прости. Прости, прости, прости, как я могла!
И летят к чёрту пузырьки. Со стола сметается всё, бьётся стекло, растекается цветной лужицей под ногами синий, розовый, красный. Невыносимо несёт больницей.
Я сижу на корточках перед букетом жидкой дряни и насильно забиваю лёгкие воздухом – заслужила. А за окном начинается снег…
Снижение на ноль. Безвкусная жидкость чёрного цвета обволакивает язык, я морщусь, обернув салфеткой пузырёк, выкидываю в мусорное ведро. На меня хмурится из зеркала отражение, повторяет жесты, лишний раз напоминая кто есть кто.
-Снова ты за своё, ну зачем так? – раздаётся за спиной ломающийся голос, и я поднимаю медленно тяжёлый взгляд.
Через зеркало выглядишь осунувшейся, немного блеклой, кусаешь губы. Все твои чувства теперь можно легко прочесть по выражению лица, например, сейчас ты очень расстроена.
-Зачем тебе эта мерзость? – употребляешь новое, до этого не входившее в лексикон слово, - ты ведь получила, что хотела.
Рассеянно киваю в знак согласия.
Кто сказал, что чувства невозможно вытянуть из человека? Да если бы вы знали, что ничего невозможного нет! Самую мелкую искру можно раздуть до пожара, но, это пока тайна. Бутыльки и колбочки не получившие названия – действие равное противодействию, то, что в итоге сделает безразличных лучше. Или уничтожит их всех.
-Вернёмся, - полувопросительно говорю я, - нас потеряют.
-Нас подождут, - отрезаешь ты, и, прислонившись к стене, скрещиваешь руки, - хочу услышать ответ.
Неслышно вздыхаю, теперь уже окончательно поняв – разговора не избежать.
-Нам с самого детства читают сказки, где все в итоге живут долго и счастливо. Прекрасные принцы спасают прекрасных принцесс… - взгляд цепляется за невыносимо блестящий кран, я запинаюсь, - но ни в одной из этих сказок не говорилось, что принц до этого таскался по другим дамам, а его принцесса уже была влюблена в другого юношу. И уж точно ни в одной из сказок не было такого, что в итоге, прожив долго и счастливо пару месяцев, принц с принцессой осознали, что не сошлись характерами. Ты понимаешь?.. Нам с самого детства подсовывали утопию, которой на самом деле не существует.
-При чём тут это? – сбитая с толку, жестикулируешь руками, - Ты ушла якобы помыть руки, уже принесли твой кофе, а тебя всё нет и нет! А потом я захожу сюда и что вижу? Ты снова вливаешь в себя эту дрянь!
В глазах слёзы, отворачиваешься, стараясь их спрятать, по моей старой привычке, грызёшь губы. Мне стоило бы обнять, сказать, что больше не стану делать того, что настолько тебя расстраивает, закончить эту историю чувственным поцелуем, может даже, спугнуть не кстати появившуюся в дверях девушку и, словно мелкие шкодницы, развеселившись от этого, вернуться за столик.
Но для тебя находится только один ответ.
-Я делала всё возможное, чтобы быть любимой тобой, - прислушиваюсь, а внутри мёртвое море, - я делала всё возможное, и моё сердце не выдержало.