Work Text:
Когда Тарталья заболевал, он никогда не оставался дома. Он шатался, плавился изнутри от температуры, шмыгал, обрастая платочками и салфетками, и сжимал свои гидромечи готовый к тренировке вверенных ему новобранцев. Он служил царице верой и правдой, отдавая всего себя своей работе и должности и не смел пропустить и дня. Нет, только не из-за какой-то простуды!
Тогда какой-нибудь умный парнишка из его отряда бежал к другому предвестнику, вздыхал, жаловался, что на него чихнули и доказывал некомпетентность своего босса. И хорошо если бы это был Дотторе. Ему такое слышать было только забава. Он шел следом за рекрутом, наблюдал со сторонки за мучениями рыжего и, покопавшись в своей сумке, шел к тому через весь зал с огромной клизмой и улыбкой до ушей.
— Кажется, наш младший приболел. О, не волнуйся, я же доктор одним мигом приведу тебя в порядок. Будешь как огурчик!
Аякс выпячивал глаза и отнекивался. Один раз он уже согласился. Он перенес сорок три эксперимента безумного ученого Дотторе, получив в конце только аскорбинку и совет пить побольше воды. Только вот потом замучился совсем от побочек. То сыпь, то глаза на выкат, то оглох, то вообще чуть не умер! Пришлось откачивать. А Дотторе только все его осматривал, записывая что-то в блокнотик. Поэтому от Дотторе Аякс сам домой сбегал.
Другим вариантом, кто мог бы заметить его сопливую мордашку, конечно же, была Синьора. Она часто ошивалась рядом, не упуская возможности бросить едкий комментарий, а следом за ней, копируя ее позу, тон и выражение презрения на лице были ее ученицы. Чаще всего она набирала девушек.
«Она учит их не драться, а сквернословию!» — думал всегда Аякс, глядя на своих бравых сильных ребят. Они у него были самые лучшие бойцы!
Синьора особенно любила, когда Тарталья был вот таким слабым и жалким. Стояла она в сторонке всю тренировку, комментируя каждое кривое движение больного, от чего становилось просто невыносимо! К страданиям физическим прибавлялись психологические, и Тарталья медленно, но верно обрастал клубком комплексов и загонов, а его привычная дерзкая яркая и живая ухмылка трескалась по частям. Тогда уже в дело вступали его ученики. Они что-то придумывали, уводили его безвольного прочь и отправляли домой. Сломленный он слушался только так.
Вариант того, что мальчишка наткнулся бы на Педролино, и глава пришел бы на тренировку лично, был почти невозможным. Такое было лишь раз. И пораженный Аякс так и замер, глядя в хмурые мутные глаза начальника. А после удар под дых его ученика, Сашки — дерзкого самого, темнота, звон в ушах и вот он валяется на пороге своего дома.
Сегодня же не повезло его рекруту наткнуться на Скарамуччу. И Аякс был уверен, что это был Скарамучча, кто на него наткнулся и кто задавал вопросы, чего это тут шавка идиота рыжего шастает. Скарамуччу никто не любил и уж просить его разобраться с больным учителем не стали бы. Он сам бы стал, чтобы поглядеть на измученную тушку одиннадцатого, конечно же.
Когда он появлялся, это можно было точно сказать по изменившийся в миг ауре. И вот уже гидромечи выбиты, в глазах брезжит электрический ток, а Тарталья, упав на четвереньки, корчиться от тяжести, усевшейся по-хозяйски, да закинув одну ножку на другую, у него на спине.
— Скарамучча, — давиться он, приветствуя старшего по званию.
— Учишь их проигрывать?
— Ох, ну я хотя бы кого-то учу, — отвечает столь же ядовито Аякс. Тяжесть со спины встает.
У Скарамуччи своих рекрутов совсем нет. Они все то сбегали, умоляя их перевести в другой полк, то погибали. Поговаривали, от пыток самого Скарамуччи! Говорили, он их с ума изводил! Так что командованием было принято решение ему их вовсе не давать. Вот-то он дурью и мается, пропадая где-то, или вот так приходит поиздеваться.
— И это огромная ошибка, — замечает Скарамучча и, когда Аякс пытается совладать со слабостью и подняться, толкает того обратно, — Я даже не использовал силы, но уже поставил тебя раком. Как такой слабак может научить чему-то толковому? — говорит он, и Аякс слышит волну смешков, прокатившуюся по толпе окружавших их учеников.
Вот так Скарамучча и отправляет его домой — полнейшим унижением. Только в этот раз почему-то Тарталья все еще слышит эти брынчания его висюлек на шляпе и по пути домой. Он оборачивается, глядя, как скучающе, вздернув голову к небу, Сказитель идет за ним следом.
— Что-то не договорили?
— Нет, — отвечает Скарамучча, останавливаясь. Вуаль за его спиной медленно расправляется, а бубенцы покачиваются, — Слежу, чтобы по дороге в обморок не упал.
— Спасибо за заботу, — бурчит рыжий сквозь зубы и идет быстрее, все поглядывая на шестого. Он представляет в голове, как сейчас вцепиться в его глотку и и… Пойдет под трибунал. Блядство!
Они доходят до общежития и Аякс поднимается до своей квартиры, выделенной ему штабом. Небольшая, самая крайняя на этаже с видом в кирпичную стенку дома, целого пустеющего постоянно дома, выделенного для первых трёх номеров предвестников. Те вечно в разъездах по всему Тейвату и редко, когда бывают здесь, на Северной базе. Аякс и сам любит командировки, особенно куда-то, где потеплее. Сколько бы приятных воспоминаний у него не вызывали родные бури и снега, но отогреть косточки в солнечном Ли Юэ, жарких водах Натлана или теплых источниках островов Инадзумы всегда приятно.
Аякс вешает в прихожей на крючок сюртук, стягивает сапоги и плетется в полумраке квартиры прямо на кухню поставить чай и отогреть разодранное кашлем горло. Он зажигает свет, ставит воду греться и весь вздрагивает, когда тяжелая аура шестого заполняет все маленькое пространство его кухоньки.
Он искоса наблюдает, как Скарамучча проводит по скатерти стола, которую отправила ему мама на прошлый Новый год, наблюдает, как шестой заглядывает в холодильник, рассматривая бабушкины соленья в банках, которые он потихоньку подъедает. Вот, хлопнув холодильником, с минуту Скарамучча разглядывает детский рисунок, прикрепленный к дверце. Тевкр. Любимый братишка Аякса Тевкр нарисовал его.
— Это курица? — интересуется шестой.
— Это мой портрет.
Тарталья кипит от злости, подобно свистящему на огне чайнику. Он шумно шмыгает, ставит кружку на стол, льет заварку и заливает кипятка. Он пьет, ощущая, как тепло распространяется по всему телу. Становится легче. Он наблюдает, как любопытный шестой заглядывает в каждый шкафчик и вдруг лезет туда рукой. Аякс тут же к нему идет.
«Это уже переходит все границы!» — думает он и ничего не говорит. И не делает. Он замирает, а шестой сует ему в руки аптечку с торчащими травами и лекарствами и просит ему тоже чаю налить.
— С сахаром? — бормочет несколько удивленно Аякс.
— С сахаром, — кивает Скарамучча и стягивает перчатки, а после пройдясь на цыпочках по коврам в коридоре, дедушкиному подарку, пропадает в ванной. Видимо, чтобы руки помыть. В отличие от Аякса…
Мама бы за это по шее надавала! Больной, да еще и грязными руками!
***
В коридоре трезвонит телефон. Тарталья оставляет кружку на столе, плетется и, приложив лоб к прохладной стене, поднимает такую тяжелую трубку, выдыхая лимонно-малиновое и совсем немного горько лекарственное:
— Слушаю.
— Сэр, вы в порядке? Как вы? — тут же слышит он обеспокоенный голос ученицы и спину машинально выпремляет.
Это голос Варьки — его старосты. Она ему еще часто мечом по лопаткам заряжает, а потом сама на себя злится.
«Привычка, — говорит, — Брата колочу обычно так. А то скоро креветкой станет!»
Так теперь, как только ее звонкий голосок слышит, Аякс уже рефлекторно выпрямляется, чтоб не получить.
Он замечает фигуру шестого рядом с собой, попивающего бергамотовый чаек.
— Мы видели, как за вами пошел Сказитель! — тараторит девчонка в трубку, а ее другая перекрикивает. Маша, тоже прилежная ученица, но лучница:
— Он ничего вам не сделал?
— Нет-нет, все в порядке, — Тарталья пытается скрыть, но так и улыбается. Чувствует, как под кожей взгляд черта Инадзумского скребется, но не улыбнуться не может. Они беспокоятся. Приятно же, когда о тебе беспокоятся.
Вдруг он слышит высокий юношеский голосок, повторяющий слова девушки, передразнивая.
Улыбка пропадает. Теперь Скарамучча наблюдает, как рыжий корчит своего хмурого деда ворчуна.
Ведь Вовка — его большой, ростом под два метра лени, кошмар.
«Был бы такой боец! — думает всегда Тарталья, — если б зараза Сашка с ним не подружился! Или наоборот…» Тарталья не знает, кто из них на кого хуже влияет. Одному только б напакостить, другому лишь бы от тренировки откосить. Так и спелись подлецы!
Тарталья глаза закатывает, лбом в другую часть стены утыкается. Та нагрелась, а ему бы холодного чего приложить.
— А может Сказитель и прав? — слушает он Сашку, слушает и Варин лепет, где-то вдалеке, а потом и Вовочка врывается с криком противным таким.
— А-а шестой там с Ва-ами? — спрашивает он и ждет. И все ждут. Даже Варя ждет, и Маша молчит ждет. Остальные тоже, верно, кружком у трубки стоят и ждут.
Тарталье совсем отвечать не хочется. Он смотрит, как Скарамучча лыбится и громко прихлюпывает чай. Тарталье хочется провалиться под землю. Может там не так холодно. Почему тут так холодно, а его голове так жарко!?
— Да, — отвечает он и слышит этот гогот, слышит, как эти двое тут же околесицу полную нести начинают. Что вот сейчас шестой и доведет какое-то дело до конца. Тарталья только беззвучно вздыхает, бьясь не сильно лбом о стенку, слушая ор новобранцев, спор, смех.
Вдруг трубка выскальзывает из его рук. Скарамучча прикладывает ее к уху и слушает за него где-то минуту беспечный галдеж, глядя, как Тарталье кажется, даже с толикой сочувствия, а потом он раскрывает рот и...
Нет, сочувствием здесь даже и не пахнет.
— Я заметил крайне удручающее состояние вашего наставника и решил удостовериться в том, что этот колека хоть домой доковыляет, — весело говорит он. И в ответ ему дети смеются.
«Весело! Весело ему, блять!»
Аякс хмурится, тянет за провод трубки, безмолвно требует отдать. Он слышит, как выкрики там становятся громче, как новобранцы хохочут, а его выставляют еще большим идиотом. Нет, все с него достаточно! Он сейчас же выгонит шляпника восвояси, вставит по заднее число завтра ученикам и снова заставит их всех его уважать! Он их наставник, командир! Да чтоб хоть у одного другого командира так подчиненные беспечно хохотали, да где это видано! Да еще и над ним! Достаточно! Тарталья не шут гороховый, он построит дисциплину, уважение и, наконец, заставит его слушать!
Но Скарамучча не уступает, крутится, уводя трубку из непутевых дрожащих и слабых ручонок рыжего. Скарамучча легким пинком больного от себя отталкивает и смеется. Смеется! И он смеется! Провод натягивается до предела, наровясь вот-вот порваться. Скарамучча шикает в трубку, призывая всех к тишине.
— Кажется, Тарталье стало хуже, — говорит Скарамучча. А Аякс слышит Варю, слышит Машу, что тут же обеспокоенно расспрашивать начинают. А Аякс скручивает тонкие запястья и млеет, борясь с желанием прижать их к голове. Они у старшего предвестника такие холодные.
— А можете ему трубку дать? — слышит Аякс, когда ухом к телефону пододвигается. Они сцепились в комок, перевязались руками и держали трубку один щекой, другой на виске.
— Со мной все…— но договорить Аяксу не дают. Скарамучча вырывает руку и ткнув ее, такую холодную, в чужое лицо, оттаскивает рыжего от себя.
«Как приятно,» — думает плавящееся сознание Тартальи и напрочь забывает и о шутах, и о притензиях. Он наклоняется, подлазит так, чтобы рука была на лице повыше. И Скарамучча это понимает, потому что в тот же миг вся ладонь его прижимается к такому горячему лбу. И Аякс блаженно замирает. Скарамучча не человек, как он помнит, он вообще не знает кто он, но он холодный и это так приятно.
— Какая жалость, — говорит Скарамучча, переворачивая ладонь тыльной стороной, прижимая ее и к щекам, и у впадин глаз, слушая тихое благодарное мычание Чайльда.
— Вашему недоумку командиру придется поваляться денек другой в постели. Но что же делать с вашими тренировками?
Аякс приоткрывает глаза, только чтобы Скарамучча их снова закрыл.
— Похоже мне придется заменить его, — улыбается Скарамучча, заслушавшись тишиной полнейшего ужаса на другом конце, — Не волнуйтесь, я научу вас настоящей дисциплине достойной Фатуи.
А для них и для полусонного Тартальи звучит это как «Я вас сломаю». И он просыпается, снова тянется к Скарамучче за проклятой трубкой, чтобы заверить своих, что он обязательно оклемается к завтрашнему дню и придет! Что не даст их в обиду, уж точно не этому психу!
— Да успокойся ты, — шипит Скарамучча, пытается отцепить бредового кипятошного одиннадцатого, но тот, видимо, не соображает совсем уже.
— Да что там происходит? — слышат предвестники голоса и девчонок, и хулиганов и трусихи Насти, и Даньки, и близнецов где-то там в далеке. Но вот провод вдруг рвется, и рыжий падает прямиком на шестого, продолжая верещать в поломанный телефон, еле шевеля языком: «Ало, ало!» и «Вы слышите?»
— Не слышат, — подает голос Скарамучча. Тарталья, наконец, вспоминает на ком лежит, но встать не удается. Его спихивают в сторону. Теперь он валяется на мягком дедушкином ковре с застывшем «Все я больше не могу. Сейчас помру...» в глазах. Он чувствует прохладную руку на лбу, он слышит тихое цыканье.
— Два дня отлежишься. И это приказ, — говорит Скарамучча, хватает его за плечи и тянет наверх.
Аякс цепляется за его руки, одежду, все же встает, но перед глазами все плывет, а мир переворачивается. Глаза выжигает изнутри, отчего те даже приоткрыть больно. Он идет вслепую, ориентируется по сторонам, куда его Скарамучча толкает. Прямо, налево, направо и вниз. Он, пошатнувшись, падает на постель, пружинит и перекатывается лицом в подушку. Холодную его любимую подушку.
Ее подарила Тоня, она ему часто всякую такую нужную всячину отправляла. Знает, что братец о собственном комфорте никогда не заботиться и, что, если в свои руки все не возьмет, будет он спать на голом матрасе и готовить все в одной единственной сковородке.
Тарталья улыбается, что-то бурчит и совсем не разбирает, что говорит ему сейчас Скарамучча. Тарталья просто отключается.
***
Утром Тарталья не может встать. Он только высовывает нос из кокона плотного пухового одеяла, чтобы было чем дышать, потом веки разлипает и смотрит, и прислушивается. Тихо. Пусто. Одиноко.
Как обычно впрочем, но сейчас особенно тоскливо.
Тарталья вспоминает, как радовался болезни в детстве. Он тогда мог прогулять школу, тренировки, оставаться в кровати весь день напролет, а рядом ворковала мама и сестра.
Мама приносила настойки горькие и невкусные, заставляла пить и утром, и в обед, и вечером, совала ему градусник в подмышку и пропадала на кухне на чуть-чуть, пять минуток, только чтобы прийти с чашкой чая с малиной. Рядом с ней скакала Тоня пихала братцу тарелку с бутербродами, которые сделала сама для него.
Болезнь для малыша Аякса была праздником, когда все заботились о нем, любили, прикладывали щеки к лбу, температуру проверяя, целовали после и гладили по волосам, прося поскорее выздоравливать.
Сейчас же он лежал, борясь с желанием не двигаться и нуждой проглотить горькие таблетки, что остались на кухне. Никто ему их не принесет, никто не проверит температуру и чай не заварит. Привет взрослая жизнь! Плестись ему нужно на кухню самому и чайник ставить, и еду готовить, стуча зубами из-за мороза в теле.
Для взрослого болезнь — мучение, что и переносится хуже, да еще и рушит все графики и планы. У него нет лишнего дня, чтобы болтаться в постели, но он здесь. Все еще лежит и не хочет вылазить, не может носом дышать уже, а его больной горячий мозг только и думает о том, как он одинок. Казалось бы, он сам бежал от монотонной рутины, когда он знал наперед слово каждого домашнего, мог различать каждого члена семьи по шагам. Ему было тесно в его маленькой деревеньке и вот он здесь. Он предвестник фатуи и, казалось бы, открыты все дороги и возможности. Высшая должность, богатства, битвы, драки. Не жизнь, а вброс адреналина!
Но он знает, что не может, как бы не хотел, никогда не сможет убежать, ни от скатерти, ни от ковра, зимних закруток, рисунков на холодильнике или подушек. Он утыкается в подушку и он скучает. Ему чертовски одиноко в этой пустой и тихой квартире порой.
***
Громко хлопает дверь. Аякс весь вздрагивает от звука. Напрягается, когда слышит топот, но не встает. Ему так не хочется, и даже возможное ограбление-нападение этого не меняют. Хороший повод помахаться кулаками, думает Аякс, но едва ли он в состоянии сейчас.
Он выжидающе смотрит на проход, на приоткрытую дверь. Вода в стакане на прикроватной тумбе бурлит, готовая стать острой стрелой, если нужно.
Но вот в проходе появляются, медленно раскрывая дверь до конца… Сашка и Вовка? В учебной форме, с заправленными рубашками, прилизанными челками и лицами красными от мороза. Глаза прямо, руки по швам, грудь колесом, спина ровно, будто штык вставили. И говорят они четко. Голос их грохочет басом. Руки одновременно от боков отлипают, и двое в унисон приветствуют своего командира, отдают честь. Как надо, как положено, по уставу, как он всегда от них требовал, но как они никогда не хотели исполнять.
— Здравия желаю, товарищ командир!
— П-привет, мальчики.
— Мы пришли помочь Вам! — и снова вместе будто отрепетировали. Скорее заставили репетировать.
И Сашка спрашивает, кося стыдливо глаза, может ли он воспользоваться кухней.
И Вовка спрашивает тихо-тихо, еле языком шевеля, не будет ли он мешать больному отдыхать, пока будет прибираться?
Тарталья совсем ничего не понимает. Он глупо моргает, смотрит то на одного, то на второго и уж думает, не снится ли ему все это в бреду. Они, все так же замерев, ждут указаний и всем своим видом пытаются не выдать старых настоящих себя.
— Ребят, не нужно… — даже теряется он.
Вдруг юноши расступаются, как шторки раскрываются, и в комнату протискивается шестой предвестник Скарамучча, Сказитель, бесячий ублюдок с языком без костей, высокомерием, разящим за версту, и мраком в голове. Вот он садиться на краешек постели и тянет руку к нему. Аякс отодвигается, но за лоб его все равно хватают. И это кажется, до неправильного привычным.
— Ты таблетки пил? — вздыхает Скарамучча. Аякс мотает головой и борется меж двух огней: не падать еще ниже в глазах учеников и смахнуть скорее его руку или же продолжить наслаждаться приятным холодком. Мокрое полотенце, что оставили вчера у него на лбу нагрелось и высохло уже.
Скарамучча оставил..?
Одиннадцатый горячий, выглядит помято и слабо. И решается, наконец, и к холодным рукам тянется и ресницами рыжими трепещет. Ну, приятно очень. Особенно, когда Скарамучча, хрен знает, кто, с мороза приходит и нагревается медленно. А в жару получается к нему и не прикоснуться, горячий будет? Интересно, кто-нибудь пытался прикоснуться к нему в жару?
— Александр, живо дуй на кухню и сваргань каши. Крупа должна быть во втором шкафчике наверху.
— Есть сэр!
— А ты откуда знаешь про крупу? — удивляется Аякс.
А Сашку уже как ветром сдуло. Сашку, что не терпит приказов, что не признает такого тона и вечно язвит и огрызается.
«Так просто послушался?!»
— Владимир, приступай к уборке, — чеканит Скарамучча.
И Тарталья думает, да нет, да не может быть, чтобы Вова, который пропустил в первый месяц учебы, пропустил двадцать пять из двадцати семи тренировок, чтобы Вова, который так иногда огрызается, выстраивая целые дебаты, почему лучше ему ничем не заниматься, чтобы вот он сейчас пошел и все сделал?
— Будет сделано, — отвечает паренек и резво бежит прочь из комнаты. Только забегает на секундочку, где швабра спросить.
— Там в кладовке у прихожей, — пораженно отвечает Тарталья, поворачиваясь к Скарамучче полностью поверженным. Его лицо, поза выражали одно: он побежден в битве, которую не думал, что играет. Но вот, он, который мучился с ними уже второй месяц, и вот Скарамучча, которому хватило и полдня.
— Как?
Скарамучче это льстит.
— Как ты их заставил?
— Просто кое-кто совсем ужасен в роли наставника.
Аякса словно ударили. Больно куда-то в голову, отчего та качнулась и упала на грудь. Он опустил взгляд, сжимая руки в кулаки, сомневаясь в самом себе. Сколько бы он не бился с этими двумя, так и не добился и крохи уважения, не говоря уже о приказах. А Скарамучча сделал это так просто! Всего за одну тренировку. И вот они уже отдают честь, говорят по уставу и беспрекословно выполняют поручения старшего. Получается и вправду никудышный из него наставник.
— Лекарство перед едой нужно принять, — говорит Скарамучча, щелкнув по носу рыжего, вдоволь насладившись его красноречивой моськой побитой дворняги. Он пропадает в коридоре, ожидая, когда Аякс лениво выползет из кокона.
***
Сашка ставит перед ним тарелку каши. И пока Аякс удивленно хлопает глазами на Скарамуччу, прислонившегося плечом к проходу, на семенящего из комнаты в комнату Вовку, Сашка вдруг зачерпывает кашу ложкой, дует и подтягивает к лицу Тартальи.
Аякс рассматривает в близи весь спектр эмоций хулигана. Губы сжатые плотно-плотно, ноздри шумно раздуваются, а глаза умоляют быстрее с этим всем покончить.
Сашка же Чайльда недолюбливал с самого начала, считая его недостойным звания предвестника. И было немало смысла в его рассуждениях о почти что бессмертных десяти, о обладающих огромной силой десяти, из самых разных уголков Тейвата десяти и одиннадцатом из Снежной, из глубинки, из обычной бедной рыбацкой семьи. Тарталья не обладал богоподобными силами, бессмертием или еще чем.
Но он нес в себе хаос. И этот хаос коснулся даже привычного порядка одиннадцати великих предвестников, и там затесался когда-то такой же сорванец и хулиган, как Сашка. Он нес хаос и до сих пор, имея самую разношерстную команду, набранную по больше части из тех, кто не сумел пробиться в более престижные. Но тем не менее на групповых испытаниях его ребята победили как-то даже группу первого предвестника, курируемую хоть и только на словах самым первым номером, но все же!
Сашка тогда только раскритиковал каждое его действие и списал все на жалость судей и удачу.
Аякс отводит взгляд в сторону, замечая довольную ухмылку Скарамуччи и будто сам ее себе забирает, приоткрыв рот. А потом жадно жуёт Сашкину стряпню.
— Совсем не плохо.
— Рад, что вам понравилось, — ворчит Сашка, а Тарталья так и быть забирает ложку и ест уже сам. Ему самому затея эта не совсем и нравится.
— Садись хоть чай попей? — предлагает он, а Сашка отшатывается. Вместо него, вальяжно усевшись на стуле, да так, приспустившись и закинув локоть на спинку, садиться Скарамучча и уже тянет руку, когда Сашка под нее кружку подставляет.
«Когда заварить успел только?»
— Ну-у, — тянет он, глазами сверкает, а потом утопает в большой кружке Тартальи, — Что скажешь? Так ли плоха моя техника, как о ней отзываются?
— Мне кажется, ты их просто запугал, — смотрит он выпытывающе в его глаза. Долго. Аж глаза пересыхают, но он не смеет моргнуть первым.
Скарамучча благо закатывает глаза, усмехается и оборачивается на мрачного Сашку, что стоит в углу у плиты и в окошко поглядывает, вздыхая.
— Саш, — зовет Тарталья, уже всерьез задумавшись, а не запугали ли, — Все в порядке?
— Да, — сухо огрызается он, когда Скарамучча прочищает горло громким «Кхм-кхм!», он говорит мягче, — Все в порядке, капитан.
— Ты раньше так меня не называл.
— Не называл, потому что вы и не сильно настаивали, — и он кривиться.
Тарталье спокойнее становиться. Хоть не гипноз или еще что-нибудь в этом роде.
А потом Скарамучча снова кхм-кхмкает.
— Ну или, знаете, позволяли быть самим собой… Идиотом, наверное, но позволяли. Спасибо.
А вот на это Тарталья уже не знает, как реагировать. Хмурое «Спасибо» из-под сведенных на переносице светлых бровей звучит так нереально. Сашка сует ладони под подмышки, горбиться и явно уж очень некомфортно ему и говорить такое, и благодарить, и обзывать себя идиотом. А почему идиотом-то?
Тарталья снова в поисках объяснения пялиться на Скарамуччу, который выкатывает из кармана пару конфет и одну в сторону Аякса катит.
— Мария передала.
— Да ты точно что-то им там намудрил!
— Там?
— Запугал? Шантажируешь? В голову влез!
Аякс вскочил с места держа ложку, как оружие, будто вот-вот Скарамучча вскочит и нападет, напустит чары и на него! А шестой только посмеивается, пузырьки в чае пускает и фантиком шуршит.
На шум приходит Вова. Саша стоит мрачный и на Аякса, как на дурачка, смотрит. Снова. Но не смеется сейчас и не шутит. А потом обходит, ложечку в сторону отодвигает и вдруг начинает пуговицы на рубашке расстегивать.
И Тарталья видит пятно мерзко фиолетового цвета и уже сам тянется, отдернув рубашку в сторону, разглядывая получше. Края рваные, красные фиолетовые сиреневые и выглядит так хреново, что и коснуться Чайльд не осмеливается. Больно очень выглядит. Жестоко.
Сашка делает шаг назад застегивает рубаху. Чайльд наоборот дергается в сторону, как от огня, когда внутри разрывается целый шторм готовый поглотить все, смести всю базу и того, кто это сделал! Ураган почти обрушивается на беспечно прихлёбывающего чай Скарамуччу, как, что Вовка, что Сашка дергаются и его заслоняют.
— Это не он! — возражает Вовка.
— Это ребята из первой группы, — поясняет Сашка, — Их староста двухметровый, если точнее.
— Что? Как ты вообще пересекся с ними?
— Сказитель провел со мной воспитательную беседу, но я не слушал и он решил показать…
— Обмен учениками раньше была весьма распространенная практика, — отвечает шестой, — Правда, твоих щенят не особо жалуют. И я могу понять почему. Ты много им позволяешь.
Чайльд не понимает. Скарамучча натягивает улыбку, ложечкой скребя по дну своей (Тартальи) чашки.
— Но тем не менее твой своеобразный подход тоже имеет место быть. Правда, больно они у тебя преданные. Вы крепко держитесь за друг друга, это то, что делает вас сильнее, но и является вашей слабостью. Ты нянчишься с ними, бегаешь, просишь, унижаешься с самого первого дня, как с детьми малыми.
— Может потому что они и есть…
— Тс-с, ты сам не лучше. Не перебивай, когда я говорю, одиннадцатый. Не забывай, где ты и кто ты. Ты наставник, ты учишь их сражаться, готовишь их к настоящему бою, где они умрут, если ты продолжишь быть такой размазней.
— Я понимаю это.
— Нет, не понимаешь, и они не понимают. Ты уже привязался к ним.
— Это плохо?
— Твои верные щенята последуют за тобой куда угодно, ты последуешь за ними, и вы умрете вместе одной дружной семьей. Если это то, чего ты хочешь, то, полагаю, хорошо?
— Тц, хорошо, я услышал тебя, но необязательно было избивать моих подопечных.
— Я проиграл в спарринге, — пожал плечами Сашка, — Честно говоря, это я его устроил... Н-но Сказитель... Он манипулировал мной!
— Да что ты, — ворчит шестой и даже в его сторону не смотрит.
— Он назвал меня сухой деревяшкой! Конечно, я вспылил! Мы начали спор, и он предложил доказать мои навыки в равном бою. Но он поставил против меня этого амбала!
— Он назвал меня ленивым слизняком... — вставил свое слово и Вова.
— Ну, что я и говорил, — упер щеку в ладонь Скарамучча, — Смотри, как за маминой юбкой прячутся, бравые бойцы!
— Мы не... — и оба замолчали, переглянулись и оба одновременно, как крикнули, — Мы уходим!
— Дела!
— Я еще сегодня дежурю в части!
И ретировались поскорее.
Аякс сел обратно, уткнулся в желтоватую овсянку, ложкой заковырял. Ему стоило переварить всю эту информацию, но все лезли в голову картины, где его… дети, совсем еще юные оболтусы, погибали по его вине. Он так и не смог добиться их уважения, они все так глупо шутили, хохотали на тренировках... вместо тренировок. Аякс всегда думал, что хотя бы их не обременяет это мрачное совсем не приветливое, что архитектурой, что погодой и людьми место, но ему стоило быть тверже.
Они все умрут по его вине. Один за другим.
Вдруг прохладная рука цепнула его за подбородок, подняла голову и он встретился с тёмными глазами Сказителя. Он смотрел презрительно и даже разочарованно. Тарталье показалось, он сейчас просто развернется и уйдет.
— Не услышал, — сказал он, отпустив его резко. Но вместо того, чтобы уйти, Скарамучча опустил взгляд на стол и лекарства, — Таблетки выпей, — снова напомнил он.
— Я удивлен, что тебе не все равно. Еще вчера... Ты оставил воду у тумбы, полотенце, градусник. И ты пытаешься вправить мне мозги сейчас.
— В отличие от остальных, у твоих щенят есть потенциал.
— Что? Но ты же сказал... — и его затыкает палец, прижатый к губам.
— Ты можешь мыслить сложнее односоставных предложений? Я не говорил, что твои действия сплошь неправильны, я лишь советовал принять во внимание физическую подготовку.
Губы Тартальи так и замирают буквой «о», а в глазах теперь блещет даже какая-то радость одобрения. Он даже как-то приосанивается, чуть ли хвостом от недопохвалы, даже совсем не похвалы, виляет. Скарамучча цикает и продолжает:
— Ты все еще держишь свои обещания. Они не стали бездумными марионетками с оружием, у них остались мечты.
— Ты слушал мою вступительную речь на церемонии? - поднял удивленно Аякс глаза.
Скарамучча смотрит на человека с чистым сердцем, где есть пока место и глупым подросткам с их придирками и капризами, и скатертям, и рисункам на магнитиках, смертного человека, что собственной кровью и потом добрался до этого места и всегда рвался храбро в бой. Наверное, Аякс единственный нормальный из всего сборища напыщенных древних существ. Язык остальную десятку людьми назвать не повернется. Проклятия, месть, злоба, страшные знания и среди всего этого он, Аякс, жаждущий яркой жизни, хаоса и в то же время приземленный и настоящий с чем-то простым и понятным за сердцем. Скарамучча разглядел это еще тогда, когда впервые окрестили несмышленого рыжего паренька в шрамах этой цифрой. Смертный никогда не должен был забраться так высоко, но он, Аякс, забрался. Он блистал яркой улыбкой победителя, добившись этого места, ранга и номера, произнося свою пламенную речь народу.
— Да, твоя речь была весьма запоминающейся. Я помню ее слово в слово.
— Врешь. Зачем тебе?
— Ты заинтересовал меня, одиннадцатый. Мне будет обидно, если ты сломаешься из-за этого обещания. Не разочаруй меня.
Аякс улыбнулся так ярко, что комната заиграла в глазах Скарамуччи новыми красками. Она определенно отличалась от чужих, где что и менялось так состояние постели. Комната же его самого напоминала безликую оболочку из четырёх стен. Пустая безжизненная, но он не видел смысла ее чем-то заполнять. Может поэтому Скарамучча старался держаться ближе к чему-то такому далекому для него, живому, меняющемуся, подобно морским течениям, волнующемуся, как море в грозы.
— Я могу отстоять его, иначе бы я не обещал. Но ты можешь помочь им стать сильнее, — произносит Аякс осторожно, хотя куда уж.
Тарталья уверен последствия будут катастрофические. Его ребята «Спасибо» ему уж вряд ли скажут. Но Скарамучча может помочь и... хочет? Даже в каком-то роде заботиться и о щен... новобранцах? Или о нем? Как бы странно это не звучало, но проводить его вчера, оставить полотенчико на голове и воду в стакане, прибрать квартиру, кашу приготовить больному Тартальи было крайне заботливо с его стороны.
— Забыл что ли, как я свел с ума своих подопечных, пытал и сам убил? — усмехнулся Скрамучча.
— Ты ведь этого не делал, правда?
— Как знать, — пожал он плечами, — Ничего не могу гарантировать.
— Я проконтролирую тебя.
— Но сначала я тебя проконтролирую. Ты всё ещё не выпил таблетки.