Work Text:
Сигареты обжигают льдом перечной мяты. Гласс курит, курит взахлёб, невидящим взглядом пронзительно голубых глаз смотря в белый, стерильно белый, потолок. Ему не холодно от сигарет. Ему холодно внутри. Смерзлось, сломалось что-то важное. Что-то необходимое. Сигарета доходит до фильтра. Тлеет меж пальцев. Боли нет. Давно нет. Саймону лишь чертовски холодно.
Дни, как бешеная карусель, летят, без смысла, без цели. Он хотел помогать людям. Спасать. Давать смысл жизни. Но кто бы помог ему?
Холод давить перестал. Привык жить с глыбой в груди. Вежливая улыбка на лице, вечно тёплый взгляд. Для психолога самое то. Больше не надо. Знай, тесты проводи, да слушай неадекватных. Но осталось ли что-то здоровое в нём самом?
Сломанный. Захлебывающийся рыданиями в спальне, лихорадочно курящий одну сигарету с мятой за другой, воспаленными от бессонных ночей глазами выискивающими в этом чёртовом белом потолке хоть какую-то причину идти дальше. Холодно. Руки всегда мёрзнут. Даже свитера не спасают.
Синяки под глазами. Отчёты. Даже те, что не его. Всё равно пишет. Лишь бы работать, не чувствовать лёд в груди так явственно. Не помогает. Особенно ночами. Тишина гнетёт.
Он старается выглядеть хоть сколько-то прилично. Как-никак психолог. Потрескавшиеся губы кривятся в усмешке. Психолог…
Руки тянутся к сигаретам. Даже не выходит из кабинета. Всё равно. Пепел ссыпается прямо на какой-то психологический тест. Саймон не тянется его стряхнуть в корзину для мусора. Незачем.
Брайт понимающе приподнимает уголки губ, хлопает по плечу, язвительно предлагая стереть сознание и заменить на его. Будет легче. Да и так ли нужны Глассу руки, которые мечтает заполучить Джек.
Отказ. Директор не злится. Лишь цокает языком. Он подождёт.
Клеф не перестаёт скалиться. Предлагает коричные рулетики. С цианидом. Где бы он взял цианид? Рулетики, появившиеся в носу, не беспокоят. Уже.
Кондраки смотрит не так зло или раздраженно, как обычно. Без жалости. Но с пониманием. Достаёт флягу из-за пазухи. Молча. Протягивает. Тоже молча.
Горло обдает огнём алкогольного пламени. Он кашляет с непривычки. Долго, надрывно. А вечером напивается. С каждым глотком жжёт меньше. Становится не так холодно. Хотя бы ненадолго.
Мятой пахнут свитера. Дым прочно въелся в ткань. Бутылки прячет. Нельзя, чтобы знали. Желание показывать людям, что можно и нужно жить, как иронично, ещё не умерло.
Холод становится сильнее. Раньше трогали известия, из-за информации о смерти кого-либо из сотрудников становилось грустно. Сейчас ничего. Пусто. Только руки ледяные, а глаза больше напоминают кусок айсберга, чем небо в мае.
Раньше ему смотрели в глаза. Там отражалось тепло и доброта. Сейчас не смотрят. Холод заразен.
Искалеченный. Птица с переломанными крыльями. Не взлететь. Падать вниз. Он падает. Больно ли разбиваться?
Когда разбились розовые очки, было больно. Стекла бьются вовнутрь. Ранят. Им не помочь. Спасти бы себя. Как и с людьми. В Фонде бессмысленно деление на классы. Все они смертники. Только с разной отсрочкой.
В один момент он приходит в подсобное помещение, где трое самых опасных сотрудников Фонда играют в литробол. Не сдавать начальству. Молча садится рядом. Ему вручают бутылку. Тоже молча. Зачем что-то говорить?
Держится, на удивление, дольше Клефа и Брайта, ледяная глыба вместо души не пускает в небытие, но Кондраки не перепить. Холод на время утихает. Пустота в голове и душе приятнее. Теперь он понимает, почему литробол популярен, а беседы с психологом нет.
Работается с трудом. Саймон не понимает, почему ещё не устранили. Никакой пользы нет. Отработанный материал. Ненужный гигантской машине, которая пережевала его своей гнилой пастью, а потом выплюнула. И живи как хочешь. Но не хочется.
Он не стар. Ему нет и сорока. Но пряди волос седы, под глазами почти чёрные синяки, а на лице морщинки. Страшнее всего взгляд. Холод украл синеву весеннего неба, оставив лёд, зиму, тоску.
Холод пронизывает. В коридорах и кабинетах тепло. Но Гласс кутается в лабораторный халат, потирая руки, и в очередной раз лезет в карман за пачкой сигарет. Мята тоже холодная. Но всё же чуть теплее.
Сидит один. С Диоген или Диогеном, черт знает, как правильно, не сложилось. В Фонде нет места любви. Только госпожа Смерть ходит да жатву собирает. Её дыхание везде. Такое же холодное, как кусок льда в груди. Но Глассу уже всё равно. Он встретит Её с облегчением.
И ему стало жаль Брайта. По-другому, не так, как раньше. Гласс избавится от оков, как Айсберг, недавно окрасивший потолок и стену своего кабинета ярко-красным всего одним выстрелом в голову. А Джек будет жить. И через десять лет. И через сто. Нет спасения. А у Саймона оно есть.
Гласс сидит в своём кабинете. Горами лежат отчёты. Всё равно. Тушит сигарету прямо о бумагу. Гори оно синим пламенем. Только не горит. Сам он весь пропах мятой. И табаком.
Взглянешь — не поймёшь, что это тот улыбчивый молодой человек, который когда-то с горящими нетерпением глазами поступил на работу в Фонд, желая спасать сотрудников. А теперь его самого спасать надо. От призраков надежд. От призраков тех людей, которые, несмотря на терапию, решили закончить всё намного раньше. Где сейчас их могилы?
Он смеётся. Но смех не весёлый. Истеричный, надрывный. Последний.
Пистолет в ящике стола оказался очень кстати.
Даже записка не нужна. Клише из фильмов и глупых книжонок.
Он не справился. Даже с собой. Чего говорить про отдел и жизни других людей?
Последняя мятная сигарета из пачки. Неспешно курит, смотря в стену. Тушит о своё запястье. Боль чувствуется где-то на задворках сознания.
Пистолет у виска. Завещания нет. Оно не нужно. У Саймона нет ничего.
Выстрел.
Больше не холодно.