Work Text:
Юра хлопал по карманам в поисках зажигалки, уже стоя на лестничной клетке в дырявых тапках. Мусоропровод опять сломался, так что топот крысиных лапок можно было различать еще отчетливее обычного, а разбитое стекло с октября так никто и не поменял. Сейчас в него бился и подвывал декабрь. Парень от него отвернулся, чтобы не так дуло.
Юре было двадцать, через неделю должен был наступить новый тысяча девятьсот девяносто третий, и Юра, кажется, просрал зажигалку. Он буркнул ругательство на въевшемся под кожу эльфийском.
— Не упоминай всуе, а сам будь здоров, — хмыкнул голос откуда-то из-за ссутулившейся спины. Порывы ледяного ветра будто бы унялись.
— Заткнись, — бросил Юра, не поворачиваясь.
Голос просто посмеялся над ним. Он выговаривал слова чисто и правильно, но будто с непривычки. Отсюда и не акцент даже, а удивительная мелодика речи, странно, грубо и аккуратно складываемые звуки. Зато смех звучал родным и легким, льющимся перезвоном. Тогда Юра вздрогнул, как от тычка, и обернулся.
В оконном проеме стоял, подпирая стенку плечом, эльф. Частично в доспехе, слегка лохматый, с теми самыми острыми ушами, бледный, со взглядом горящим, все как надо. Из уголка рта к подбородку у него чернела в темноте дорожка от крови.
Юра был единожды бит толкинистами в лютых грибных лесах под Питером, после тех же лесов лежал в больничке с отравлением какими-то неизвестными «народными снадобьями», как он объяснял врачам — читай, все теми же грибами. Он все никак не мог заставить себя снять кольцо, будто приросшее к пальцу и уже потускневшее, едва ли блестевшее красивым золотом, но от этого не менее дорогое — и только. И уж грибы он точно с тех пор не ел.
Эльф поднял руку, и тусклый свет выхватил из тени восьмиконечную звезду на алом фоне на плече доспеха. Звезда Феанора. Бравый нолдо, только что с поля битвы. Юра дураком не был и никогда бы не перепутал вшивого ролевика с белочкой. Этот же тип не был ни тем ни другим.
— Я не знаю, о чем нам с тобой говорить. Уходи откуда пришел — тут нет ничего, в чем мы бы сошлись.
Эльф содрал с плеча часть расколотых лат, задумчиво повертел ее в руках и зашвырнул через спину, через открытое окно куда-то во двор. Она не дзынькнула и не зазвенела при ударе, но по земле прошла вибрация, словно круги на воде. И только после этого нолдо ответил.
— Ошибаешься. Разница только в том, что мне дали огонь, а ты блуждаешь во тьме, — и паршивец щелкнул зажигалкой, усмехаясь своей побитой эльфийской мордой.
Юра сощурился на нолдо, жалея, что тот не бросил доспех в подъезд, и теперь в него прицельно его же наплечником не зашвырнуть.
— Иди ты нахер, герой вонючий.
— Хотел сказать, в Чертоги Мандоса, да?
— Именно в них. В жопу, за Гремящие моря, только сначала зажигалку верни.
Нолдо с усмешкой покачал головой и принялся отдирать еще одну пластину доспеха. Она была вся в запекшейся крови, и эльф поколупал ее ногтем, проверяя, получится ли отчистить. Протянул нараспев, не поднимая головы:
— Я могу дать тебе пару советов, которые еще не перепадали ни одному смертному и не перепадут, ни по эту сторону Гремящих морей, ни по ту, — пластина наконец поддалась, и эльф безразлично уронил ее к себе под ноги. Ветер из окна взметнул его длинные, слипшиеся от крови волосы, ремешок от каких-то ножен что ли взвился и чуть не хлестнул его по лицу.
Юре хотелось курить, а не препираться с определенно дохлым эльфом, из которого песок бы уже сыпался, если бы не хваленая вечная молодость. Но старпер с лицом, будто со старинной гравюры, прикарманил единственную зажигалку,
— Давай меняться огнем, — вздохнул Юра наконец, вытаскивая сигарету из пачки зубами.
Нолдо только фыркнул и без предупреждения бросил зажигалку ему точно в руки. Юра, конечно, поймал — все-таки реакция, все-таки старые тренировки, да и грибные эльфы были им тоже как-то биты, а талант, что называется, даже во вшивом Гольяново не пропьешь. (Он пытался).
— Мой огонь тебе не нужен, потому что от него только боль, отчаяние и новая боль, — проговорил эльф неожиданно серьезно, обстоятельно, будто объяснял что-то очень простое ребенку, — но ты все равно возьмешь его, если я предложу. И никогда об этом не сможешь пожалеть.
Ему потом так и не удавалось вспомнить, почему он просто не развернулся и не ушел, зачем замер с сигаретой в зубах, стоя перед великим воином в своих растянутых трениках, в батиной майке-алкоголичке и глядя снизу вверх на отблески страшных нездешних пожаров в чужих глазах.
— Почему?
— Потому что кроме него больше ничто не нужно твоей агонизирующей душе, — жутко и нежно улыбнулся эльф.
И когда на следующую бессмысленно темную ночь, уже глубоко под утро (в которое было так же темно, как и к ужину вчерашнего дня), Юра вышел на лестничную клетку, нолдо был там. Был и проигнорировал человека, самозабвенно отколупывая запекшуюся на доспехах свою и чужую кровь. Даже головы не поднял. Юра прошел мимо, так и не решившись его позвать, малодушно понадеявшись, что это просто ответ кармы за обман психиатра, что у него все хорошо.
Зато следующим вечером, за полчаса до новостей, эльф был, кажется, в настроении поболтать.
— Ну что, как обстоят твои смертные дела, атан? Как поживаешь, иными словами?
Нолдо сидел в нише окна, закинув ногу на ногу и свесив их обе в грязное нутро подъезда. Лицо стало ближе к человеку, и Юра вдруг увидел, что у него веснушки, между веснушками — брызги крови, а между брызгами крови морду исполосовали старые шрамы. Интересно, а как же хваленая эльфийская красо…
— Не глазей и да не останешься без очей своих, — назидательно сказал ему эльф, и только. Он выглядел таким усталым, но таким живым. Все еще. Будто правильным был он, а все остальное вокруг — пустым и чуждым.
— Почему ты пошел за ним?
Нолдо, казалось, не удивился. Потянулся, бросил скучающий взгляд на Юру. Этому эльфу наверняка задавали этот вопрос уже не единожды.
Он попросил сигарету, Юра подпрыгнул, сел в нише рядом и прикурил ему — зажигалку больше в загребущие эльфийские ручонки отдавать не хотелось. Хотелось хоть однажды прикоснуться к старшему творению Эру Илуватора в надежде на… что? На благословение? На частичку того, другого, дорогого его сердцу мира? На… Если ты прикуривал нолдорскому сотнику, ты уже немного сам бессмертный и бесстрашный.
Эльф затянулся и откинулся назад, прислонился к стене спиной (алые вышитые одежды наверняка будут все в побелке). А потом он заговорил, глядя куда-то не перед собой, а в никуда, между пространством и временем, уносясь мысленно в далекую туманную даль:
— Я чувстствовал столько отчаяния и полных бессилия сожалений, что, пойдя за ним, навсегда отдал ему свое сердце. Мне стало уже наплевать, насколько неправедны его идеалы и бессмысленно злы звездоносные знамена. Я шел за пламенеющим духом, что дал мне смысл; я дрался не за сотворенные его руками камни, а за огонь его души. И я уже тогда знал, что умру в этом бою, сразу знал, а следующим умрет он. Но по крайней мере я мог дать ему сиять еще мгновение, заслонить его собой и умереть не зря — а это все, чего я желал тогда, и пожелал бы это вновь. Я дал клятву, а он дал мне ту возможность, и вместо того чтобы скорбеть по пустым несбывшимся дням и светочу мудрости валар, хохотал им всем в лицо, и его меч был черным от крови. один тот свой взгляд он подарил мне — и в то же мгновение я понял, что сделал все правильно. Однажды в своей долгой жизни. Бой длился с самого восхода, и было уже темно, но впервые с начала времен мой путь был так легок, а я — жив. На мгновение.
Окурок полетел через окно в декабрьский вечер, а эльф застыл, будто изваянный из самого прекрасного в мире камня искуснейшей рукой.
Юра просидел рядом с ним два с хвостиком часа, вслушиваясь в звон давно заржавевших и погребенных на полях Средиземья мечей, в плач далеких гор и шепот Ульмо в биении морского сердца о борта белых кораблей. Плечом к плечу с эльфом, легонько касаясь его, будто батарейной трубы. А потом молча ушел в квартиру и дверь прикрыл аккуратно, боясь дышать. И эльф его не окликнул.
В следующий раз Юра вышел к нему в красном, а нолдорский воин улыбнулся, улыбнулся и даже не съехидничал. Уходя, парень оставил сигаретную пачку на окне. Про зажигалку и не подумал — и, оказалось, не зря. Эльф как-то ухитрялся зажигать себе сигареты без нее, смотрел он на них что ли строго или что делал…
— Hanta, — бросил ему вслед нолдо, когда Юра возвращался домой тем же вечером. — Спасибо.
Юра отсалютовал ему, не обернувшись.
Теперь волосы у воина струились по плечам, чистые, сухие и удивительно красивые, будто уложенные нарочно. Брызги крови и разводы грязи куда-то исчезли с лица. Он все еще не покидал подоконника, инфернальный засранец — по крайней мере, у Юры на виду. Но день ото дня становился все холенее и здоровее, на бледных скулах даже будто бы снова пролегли тени румянца.
Наступил один из последних вечеров старого года. Остроухий, по-свински навострившийся курить прямо в квартире, еще и вечно роняющий пепел мимо пепельницы, сидел на кухне на табуретке и с живым интересом смотрел в коробочку телека на кухонном столе. Юра резал салат, пока паразит пялился в телек и бездельничал.
Парень мстительно помахал рукой на линии его взгляда.
— Земля вызывает тунеядца, прием, Земля вызывает тунеядца. Как слышно? (в ответ неразборчиво и недовольно заворчали — и только). Как насчет помочь мне и хоть чайник поставить, а?
Не отвлекаясь от магазина на диване, нолдо взмахнул рукой, и конфорка под чайником зажглась сама по себе. Как оказалось, если эльфийских сотников хорошо кормить, они иногда могут выполнять элементарные задачи по хозяйству.
— Пользы от тебя — что от зажигалки, — фыркнул Юра, попутно проверяя, если ли в чайнике вода (естественно, нет).
Нолдо наконец отвлекся от телека.
— Такой горячий, что можно прикуривать? — подмигнул, собрался мерзко хихикать и уже приготовился было в качестве приза победителю закинуть ноги на стол. Юра предотвратил это элегантным щелбаном.
— Ага, только вот что ж ты все никак не потеряешься…
— Эй! Я все слышу, атан!
— Моя кухня — мои правила. Слушай на здоровье, зачем-то же тебе даны такие уши.
Описуемые уши вспыхнули ярко-красным, точно как знамена его короля.
— Уши — святое, не смей, — пробубнил нолдо. — Вот ведь напасть…
— Напасть — это когда на твоей кухне валяются грязные носки типа, которому полторы тысячи лет, вот это совсем абзац, а остальное ерунда.
Над этим эльф, кажется, задумался — или снова уткнулся в телек, кто его разберет. А Юра со спокойной душой наконец-то вернулся к салату — рубал картошечку-то он сейчас один, это ж остроухому не орки, а жрать завтра будут оба, причем так, что за кое-какими острыми ушами будет прямо трещать.
Они вышли под первый в новом году снег. Нолдо глупо щурился на бенгальский огонь в точеной руке, Юра щурился сонно и сразу на все вокруг — хотелось упасть на продавленный диван и спать, к черту славные традиции предков и вонючие заверения деда мороза, что новогодняя ночь полна чудес. Чудес он уже наелся — а чудеса наелись его салата и выхлебали весь праздничный компот.
— Ты вообще что тут делаешь-то? — спросил Юра, и нолдо обернулся к нему уже с двумя бенгальскими огнями, в каждой руке блин держал по знамени революции против богов.
Эльф, на удивление, понял.
— Упираюсь рогом в берега Гремящих Морей, — ответил он серьезно и совершенно несерьезно подмигнул человеку напротив. — Фэанор погиб по эту сторону, и я не хочу на другую.
Юра опустил свою тощую задницу на хлипенький холодный заборчик, вытянул ноги в рваных кедах. Эльф перешагнул через них и сел рядом, изящно, будто не на приваренные друг к другу облезлые железные палки, а на кресло в зале королей. Снежинки ложились на полинявшую олимпийку, но таяли аж на подлете к вышитому золотом алому плащу. Нолдор — чертовы печки.
Парень вытянул сигарету из пачки, задумчиво покрутил ее в пальцах.
— Знаешь, остроухий, может, и я пошел бы за ним. Это достаточно глупо и не сулит никаких надежд, так что вполне мне подходит.
Проклятый эльфийский сотник только рассмеялся, точно тем смехом, которым встретил тогда атана на лестничной клетке. Юра наконец понял, что с этим его смехом такое: нолдор смеялся так, будто в комнате пыток ему в короткой передышке пламени и стали пригрезелись весенние цветы и поля благоухающих, мокрых после дождя и сияющих мириадами солнечных бликов трав. И оно ведь стоило того, определенно стоило — Юра еще не знал, что так распространяется, перекидываясь с одной души на другую, пламя пожара бунтующего духа. Феанору было суждено творить самые прекрасные и обреченные вещи во всех мирах.