Work Text:
Валера футбол не любит. Никогда в него не играл, банально не понимал смысла игры. Ну что тут интересного? Бегать по полю как бешеный и пинать мяч? Кричать после победы или проигрыша, разницы особо нет, толкать и соперников, и сокомандников плечом, получать такие же толчки самому?
Нет, футбол точно не для Валерки. Ему по душе точные науки! Это другое дело — всякие исследования, изучения, эксперименты. Многочисленные статьи, теории, которые нужно подтверждать. Наука не требует никакой физической силы, только умственные способности — Валера, не лукавя, признает их в себе. У него просто внутренняя тяга к подобному. Да и вдобавок брат почти с самого раннего Валеркина детства рассказывал обо всем космическом: о планетах и звездах. Когда брат погиб, Валера просто не может перестать этим заниматься — хотя бы в честь памяти Лагунову-старшему.
А потом он знакомится с Левкой Хлоповым — самым спортивным парнем в его жизни, самым далеким от него. Валера сам не знает, как так получается с ним общаться, у них ведь, кажется, даже общих интересов нет. Валере нравится астрономия, а Левке футбол. Валера ночами не спит, книгами зачитывается, а Лева вырубается, как только голова подушки касается. Валера слишком аккуратен, ходит осторожно, оглядывается постоянно — Хлопов несется напролом с коленками, что вечно разодраны, синяками на ногах, руках и на спине.
Но со временем они находят точки соприкосновения: Лагунов выходит на улицу вечером, прерывая свое чтение, чтобы успеть, пока у Левки еще силы есть; Валера рассказывает ему вещи, что когда-то давно слышал из уст Дениски, Хлопов довольно докладывает о прошедшей тренировке (и обоих не волнует, что Валера мало футбольных терминов понимает).
Лева постоянно голодный — Валерка со смехом ему на это указывает, а потом извиняется, когда друг голову понуро опускает — поэтому часто Лагунов утаскивает что-то из дома. То мама пирог приготовит, то шарлотку, то запеканку, котлеты… В общем, много чего. Лева первые разы мнется и отказывается, говоря, что ему неудобно, но потом начинает с благодарностью принимать — у Валеры в голове Левкины ненароком сказанные какое-то время назад слова будто выжжены: «Да, денег-то немного, вот и голодаю весь день». Больше друг это не упоминал, но у Валерки память-то хорошая, он запомнил.
Валера знает, что не самый открытый человек — из него бывает трудно вытянуть и пару слов, он редко показывает искренние эмоции и практически не говорит о своих чувствах. С ним бывает сложно, сам знает. Но Левка как будто на это все внимания не обращает, и в своей дружелюбной манере делится всем-всем: и мелкими достижениями, и проблемами, и радостью, и горем, и причиной несвойственной Хлопову злости. Рассказывает обо всем легко, а в ответ ничего не просит — разве что продолжать выходить по вечерам во двор, но и то безмолвно как-то.
А Валера ждет. Ждет, пока Левино терпение лопнет, пока он уже выскажет свое недовольство и уйдет, чтобы больше никогда не придти. И Валера бы не обижался — одиночество уже стало его постоянным спутником. Он постоянно ждал, пока вся эта сладкая сказка про дружбу закончится, и он дойдет до реального мира.
Но время проходит, а Левка только еще более открытым становится (хотя, казалось бы, куда еще?). Лагунов старается делать то же самое в ответ: достает что-то совсем на дне памяти, говорит о каких-то исследованиях и теориях (и расстраивается, потому что Леве, кажется, скучно), про книжки, про школу, вспоминает собаку, что умерла пару лет назад.
Но его душа с Левкиной широкой не сравнится.
Левка — это самый светлый человек, которого он только встречал. Левка — это беззаботный смех даже с большим количеством проблем за спиной. Левка — это долгие рассказы о футболе, который Лагунову совершенно не нравится, но тем не менее он даже перебить не смеет, все слушает с каким-то упоением. Левка — это самый непохожий на него человек в мире, но при этом самый близкий, тот, который уже из головы не выходит, в сердце пробрался и ногтями в стенки уперся, чтобы никогда не покидать.
И когда это осознание к Валерке приходит, его всего будто током прошибает. Или кувалдой по голове ударяет. Не важно, в общем-то, эффект один. Лагунов, привыкший к логичному объяснению всего на этом свете, начинает искать. В книгах, в газетах, в статьях. Только чтобы узнать что это такое и почему он так чувствует. Влюбленность даже не рассматривает — эта мысль промелькнула только однажды, и больше к ней он не возвращался — мальчик мальчика любить не может. Это против природы, против правил, против всех соображений, что ему когда-либо вносили в голову. Валера-то вовсе не бунтарь.
Днями-ночами рыщет в поисках чего-то. Сам не знает чего. Хочет найти ответ, даже не задав вопрос. Почему он испытывает к Хлопову такие чувства? Что с ним не так? Почему он, черт возьми, такой особенный? Всю жизнь ему твердили, что его особенность вовсе не дефект, наоборот, это его преимущество над всеми. Он никогда не любил то, что другие дети во дворе, с ранних лет считал и читал, стремился к большему. Предпочитал новую вырезку из газеты о законах физики казакам-разбойникам с ребятами во дворе, переключал канал с мультиками на передачу о биологии на родительском телевизоре, выпрашивал новую звездную карту, чтобы повесить на стену, вместо просьбы о новых кроссовках. И на какое-то время он даже поверил, что нормальный.
Но разве можно назвать нормальным человека, который испытывает такие нездоровые чувства к своему другу? К единственному человеку, кто нашел в нем что-то достойное дружбы. К единственному человеку, из-за которого ладошки потеют, руки подрагивают; кто может рассмешить его в самый ужасный день, кто не осуждает его желание изучать все в мире, а понимает и даже поддерживает; чье присутствие ощущается так приятно, будто он — это недостающая клетка Валеркиного организма, и с его появлением все встало на свои места.
Он пытается не думать, старается отвлечься от этого на встречах с самим Левкой. А на деле выходит, что не может от него внимательного взгляда оторвать. Глаза у друга (а друг ли?) стали более яркими, завораживающими, жесты мягче, красивее, и губы никогда не были настолько манящими!
Лева очень понимающий товарищ. Валере не нужно что-либо объяснять, потому что Лева говорит «я понимаю». И порой Лагунов хочет ему признаться, и желание становится почти непреодолимым — приходится закусывать щеку, чтобы молчать, глаза отводить на дерево напротив, рукой, что подальше от Хлопова, цепляться за деревянную скамейку. Иногда ему кажется, что Лева поймет и примет. Может быть, не ответит тем же, но не станет осуждать.
В один из таких дней отчаяние Лагунова стало таким сильным, что он уже подбирал слова, которые скажет вечером. Что-то писал на листочке, сминал, рвал, злился, чуть ли не плакал, наворачивал круги по комнате, бил кулаками подушку. А потом услышал «Неправильным людям нет места в нашем государстве!» из соседней комнаты, и все слова, что он нашел, исчезли. Потому что вот каким он был — неправильным. Потому что он был уродом, что хотел осквернить своего друга, хотел навязать ему свои дефектные чувства. Валерка понял, как в момент особенно ярких мечтаний, забыл о главном — Лева хочет стать популярным футболистом, хочет карьеру, хочет славу. Неправильные люди никогда такого не добьются, а Валера ни за что не посмеет испортить жизнь единственному другу.
И Валера молчит. Топит в себе все чувства, что ночами настигают его, смотрит на Леву, довольствуется тем, что есть.
Признается — не будет ничего.
— Ты вообще спишь, Валер? — как-то слетает с губ Хлопова, и Лагунов растерянно кивает. Снова слишком глубоко зашел в дебри самоанализа.
— Сплю.
— Я же вижу, что нет.
— Да сплю я! Чего пристал?
А от недосыпа, который он так яро отрицал, раздражение приходит к нему быстрее, чем обычно. И вот он уже шагает в сторону дома, обронив недовольное «свидимся», голову опустив, а длинные руки в карманы засунув.
Он не сразу понимает, что, должно быть, обидел друга. Они и так стали реже видеться, потому что у Левы игровой сезон, и тренировки отнимают времени и сил, а теперь и Валера убегает с их встреч.
Этой ночью Валера не думает о своих чувствах, уступив главенство чувствам Левы. Ворочается, все думает и думает. Одеяло то крепче стискивает, то отбрасывает, заставляя путаться в ногах. Порывается пойти к телефону, но смотрит на часы — уже четвертый час — и отметает эту идею. Решает извиниться с утра. А сон все равно не идет. Навязчивые мысли мечутся, спать мешают. Перед глазами порой проскакивает Левкино выражение лица, тогда Валерке совсем худо становится.
Он так и лежит на спине еще пару часов, а когда просыпается, то стрелка уже перевалила за двенадцать.
Он с испугом понимает, что пропустил все — и уход мамы с папой, и завтрак, и, самое главное, Левин уход на тренировку, перед которым у Валеры еще был шанс его поймать.
И тогда Лагунов, практически не отдавая себе отчета, идет на футбольное поле. Он слышал от самого друга, что туда приходят все кому не лень и смотрят на спортсменов. Значит, Валера тоже пройдет. Теперь надо не струсить и объясниться, и может Хлопов примет его смущенные извинения. Но если нет, то Валера не будет обижаться и оставит товарища в покое — наверное, так им суждено расстаться. Валера Леве не ровня, Леве нужен кто пообщительнее и поискренней, кто не боится говорить о том, что внутри. Валера боится, до жути боится потерять единственного друга.
***
На поле вся Левкина команда. Валера с ними незнаком — так, слышал какие-то фамилии да прозвища. Леву видно сразу издалека, Валерке точно. Он садится на трибуну, глазами повсюду следует за Хлоповым. И восхищается. Лева быстрый, Лева сильный, Лева самый яркий. Лева кричит громко, смеется заливисто. Ребята его уважают, слушаются. Лева невероятно красивый в лучах летнего солнца.
Валера смотрит, как легко Лева общается с товарищами. Как они все шутят друг над другом, перекидываются какими-то фразами, плечами толкаются, руки пожимают. Они все настоящие, открытые — они не думают слишком много, они делают сразу, порывисто, без зазрения совести. И тогда Валерка предполагает, что, может быть, не такой он для Левы и близкий друг. Потому что у Левы, вон, еще целая команда более похожих на Хлопова мальчишек. Они не прячут свои эмоции за стеклянными глазами, они не рассказывают занудные факты об астрономии, они, наверняка, не учатся на отлично, не осторожничают, не поправляют неправильно сказанные ударения и слова, не носят рубашки и брюки, ночами не читают книги, не проводят исследования. Они, наверное, его не любят так, как Валерка. Они не сдерживают слезы от ненависти к своей «особенности», они не хотят встречаться каждый день, только чтобы услышать непонятные речи о футболе, они не приносят украденную из дома еду, не рассказывают родителям о мальчике из соседнего подъезда. Не пытаются всю ночь избавиться от чувства вины, а утром не идут на футбольное поле, чтобы извиниться.
Может, Леве такой друг, как он, вовсе не нужен. Валера смотрит уже на все с какой-то грустью, что пробирается в каждую клетку его естества, пока мысли едят изнутри. Пока одна догадка становится хуже другой, пока слезы практически наворачиваются на и без того красные глаза, пока руки подрагивают, отчего приходится пальцами вцепиться в скамью.
А когда Лева-таки его замечает, весь мир для Лагунова перестает существовать. Он ловит взгляд выразительных, горячо любимых глаз, а сердце начинает отбивать одному ему известный ритм. Валерка старается улыбнуться, но выходит натянуто, в груди ломит. Замечает, как Лева что-то говорит тренеру и бежит в сторону его места на трибуне. Левины волосы блестят на солнце, как и его кожа, что вся мокрая от стараний и пота, Валера смотрит совсем завороженно.
И у Левы взгляд меняется, становится каким-то новым — теплым, мягким, но не таким, как когда-либо прежде. Он не выглядит обиженно или расстроенно, а Валера даже готовился к злости, которой тоже нет в этом коктейле эмоций.
— Валерка! — говорит Хлопов громко и воодушевленно, как будто узнал самую радостную новость в мире.
— Привет, Лева, — начинает тихо, чего сам от себя не ожидает, встает сиденья (сидеть вдруг стало сложно, ноги пробило какой-то непонятной болью). Прокашливается. — Я хотел перед тобой извиниться.
Он опускает глаза, не смотрит, борется с желанием прослезиться. Потому что внезапно почувствовал себя таким малозначимым в жизни Левы, таким бессмысленным, неподходящим на фоне футбольной команды, что, конечно, разделяла больше интересов с ним, чем Валерка.
— Я вчера огрызнулся на тебя и убежал, но я правда не хотел. Ты прав, я спал мало. Увлекся слишком книгами, — он не говорит какими, — и из-за этого ра… раздражимость легче появляется. Но я не должен был так поступать и позорно убегать. Извини.
Он тараторит, язык путается, совсем не слушается. Он внезапно забывает всевозможные слова, которые хотел сказать, которые бы показали глубину его раскаяния, но Леве, кажется, это не нужно. Он трогает его за плечо, безмолвно просит поднять глаза.
— Я даже не обиделся, — произносит легко, а потом с непринужденной улыбкой добавляет: — Я же тебя знаю, ты никогда в своих проблемах не признаешься.
— Да, и за это тоже извини, — вдруг слетает с обкусанных губ Лагунова, чему сам удивляется. Он не планировал это говорить, оно как-то само получилось. — Я мало свои эмоции показываю и говорю тоже мало… Привык уже так. Я не знаю как с этим бороться.
Левка выглядит таким же удивленным, но потом берет себя в руки и качает головой.
— С этим бороться не нужно. Мне это в тебе и нравится. Я же с таким Валеркой подружился.
Они молчат. Валера смотрит ему в глаза, не зная что и сказать. Прикосновение Хлопова внезапно начинает обжигать, пробуждает все накопленные чувства внутри Лагунова, что слишком активно ищут выход. Лева улыбается. Валера боится сказать что-то лишнее, поэтому кивает на поле:
— Тебе туда, наверное, надо.
— Да, — как-то грустно доносится голос Левки. Быстро смотрит на товарищей и с надеждой снова переводит взгляд на друга. — Ты меня дождешься?
— Так ты же пойдешь со своими друзьями.
— Нет, — нахмурив брови, отрицает Хлопов. — Я с тобой пойду. И вообще, ты мне больше друг, чем они все вместе взятые.
Тогда Валера верит. Разрешает себе лелеять надежду, разрешает себе взглядом задерживаться на Левке дольше, слушать внимательнее, отвечать чаще.
Потому что, в конце-концов, Валера ему больше друг, чем эти футболисты.