Work Text:
в детдоме, в котором жил олег волков, были свои правила: либо ты, либо тебя. олег выбрал быть тем, кто дает пизды и никак иначе. ссадины на теле, в большинстве своем на костяшках, стали привычными, но сколько бы он не дрался, больно все равно было. даже своя братва была, с которыми они уже лет в одиннадцать начали пиздить у воспиталок сигареты с сумочек и какую-то мелочь. волков и его компашка, состоящая из игоря, санька, димки и ванька, часто бывали на трибунале у директрисы. любой взгляд косой в неправильную сторону, она уже своей указкой пальцы отбивает, при этом орет, что они хулиганье ебаное. компания у них хоть и забивная, но кого попало не трогают, напросился — получай, ходишь тише воды ниже травы, хуй с тобой, живи, малой, и не наглей особо.
в этих обшарпанных и давящих стенах было сложно стать кем-то другим, быть приветливым, радоваться мелочам. даже вылазки в какие-то музеи, которые организовывались благодетелями, у которых карманы от денег трещали, не развеивали эту серую жизнь. ты никогда, ни на одну сраную секунду не забываешь, куда потом вернешься, где твое место и где ты будешь продолжать гнить.
привыкать к этому нужно уже с пиздючества, так решил олег волков и так он учит жить свою компашку, которую крышует. иначе потом в депрессуху упадешь, будешь выть на луну о том, какая жизнь у тебя сраная и как сложно. надежда — не конек тех, кто самое днище повидал. олег уверен, что он этого дна уже достиг и там пытается еще как-то барахтаться. жизнь у них такая, не побарахтаешься _ не покуришь, а там и день спокойно не проведешь, будешь на нервяке наяривать круги, это никому не надо, особенно тем, кто пискнуть им что-то вслух боится.
и ложась спать, олег ни о чем не мечтает, нет ни единого просвета в темноте, которую он видит, когда глаза закрывает. с братвой когда это обсуждали, у каждого глаза горели на какую-то идею. игорь, которого они громом прозвали, мечтает в полицию, клянется, что хуйней страдать перестанет и будет бандитов ловить, а то, что он сейчас сигареты сам таскает, у кого бы не подвернулось — это так, детские шалости. димка за громом хвостом таскается, попрется за ним, как верный пес, на свою мечту ума не хватает, а за чужой погоняться можно, хотя выдыхает, что хотел бы за юлечкой с их класса начать бегать, да поджилки сжимаются, как только видит. вся банда учтиво решила промолчать, что юлечка эта в игоре души не чает. у санька на кулинарию горит, хочет ресторан открыть и научиться делать самые фильдеперсовые блюда, чтобы все вокруг ахуй ловили, какой же саня молодчинка и как много достиг, выбравшись с самых, мать его, низов. а ванек хочет в институт на программиста какого-нибудь выучиться, и хуй с ним, что компы он видит только на вылазках и то, краем глаза. а олег вот ничего не хочет, у олега ни на что не горит. он уверен, что как только его выпиздят из этого места, он будет волком выть, потом, конечно, с мыслями соберется, найдет бои какие-нибудь подпольные и будет там ебала набивать за деньги, потому что руками-ногами махать — это все, что он умеет. его удел в грязи и крови, за что боролся.
***
— да не трогал я твою светку, блять, сдалась она мне, — рычит волков в лицо ваньку, видно, что злые уже оба, дай добро и лица друг другу отгрызут. но нельзя, братва ведь.
— не ври, я видел, как она за тобой юлой вилась столько времени. и как подмигнула тебе, я тоже видел! — кричит ванек, у которого еще секунда и пар из носа повалит. — ты же знаешь, что она мне нравится, так друганы не поступают. да на тебя и так девок хуева туча вешается, а ты за светкой моей ухлестываешь.
— не нужна мне твоя светка нихуя, — сплевывает в сторону, осматривает лица пацанов, которые поодаль стоят, не вмешиваются, и хочет выискать хоть одно поддерживающее. не получается, стоят все хмурые как один, языки в жопу позасовывали, даже не присвистнет никто. — надо же.
волкову и правда та светка не сдалась, знает, что ванек за ней волочится и с ума сходит. у олега есть свои принципы, и принцип насчет девчонок у него один «братву на сиськи не меняют». и какие бы там поползновения у нее ни были, он ни единого не заметил, потому что строго настрого нет, ваньку нравится, а друзей он своих уважает. и был уверен, что они эту фишку секут. оказалось вот как, развели сопли из-за непонятно чего, а волков оправдываться за то, что не делал, не привык.
— да пошли вы.
было у олега волкова место, через которое он в любое время дня и суток мог свалить из детдома и погулять, мозги проветрить, когда вся эта банальная суета на виски давить начинала. порой нужно было отдышаться, досчитать до десяти и начать двигаться дальше. дыра в заборе была небольшая, но он освоился, это именно тот самый случай, когда он благодарен директрисе за то, что она все деньги выделяемые на ремонты, прикарманивает себе.
неспешно пройти прямо, вдоль гаражей, увидеть красный, самый дорогой, по мнению волкова, после свернуть налево, идти по каменистой пыльной дороге, справа будет лесок, совсем маленький, там не потеряется даже тот, кто теряется в трех соснах, а за ним пруд. олег ходил сюда не часто, но для особо заебанных случаев эту дорогу он запомнил. этот пруд не отличался какой-то особой красотой или масштабами, он был самым обычным, с коричневатой водой, но рядом с ним ощущалось спокойствие, трава под ногами, а чуть поодаль камни.
голову олега заполняли мысли о том, что причина для ссоры — наитупейшая, и что за хуйня вообще и он тут в каком месте виноват, если эта светка ему подмигнула и, боже, блять, как вообще делаются эти сраные «блинчики» и как камни от воды могут отскакивать больше двух раз.
— ты сейчас всех уток распугаешь, — резко звучит голос и он явно не в башке олега.
у волкова реакция всегда была хорошей, голову вскидывает сразу же, поворачивается направо и смотрит. рядом парень, рыжий, как лисица, волосы едва касаются плеч, развиваются от дневного ветерка. нос островатый, как у птички, глаза приковывают к себе, даже отворачиваться не хочется, несмотря на ощущение, что еще немного и потонешь в них. олег этого парня уже видел, у себя же в детдоме, он волкову за все его шестнадцать лет и слова не сказал. он даже имени его не знает, хотя олег уже привык узнавать имена людей, которых побил, в криках директрисы или воспиталки. но этого пацана трогать и не хотелось, стоит как картина сраная, даже дотронуться страшно, ебучий луврский экспонат. его, наверняка, пришли бы охранять все менты парижа.
— так смотришь, — усмешка на губах. — красивый?
— че? — олег опешил, по его времени он разглядывал этого пацана секунду, но на деле секунд так на пятьдесят девять дольше.
— я говорю, ты всех уток распугаешь, — парень кивает на пруд. — а я на них посмотреть пришел.
— я похож на человека, которому не поебать, на кой хер ты сюда приперся? — вся обида и злость срываются на ни в чем не повинного пацана, олег это знает, олегу от этого тоже тошно, но такой вот он человек: палец в рот не клади — откусит, и еще не трогай, когда не в настроении, иначе вся внутренняя желчь и на тебя польется. свой гнилой базар волкову тоже не нравится, возможно, будет сожалеть потом за такой гон, но в открытую никогда не скажет. — скажи спасибо, что эти камни не на твою башку нацелены, умник.
рыжий стоит с видом каменной статуи, ни один мускул на его лице не дрогнул, рожу не перекосило в недовольстве или какой-то обиде. он стоит и смотрит, как в самом начале. на волкова. как на долбоеба. своими по-блядски красивыми глазами, только дурак захотел бы оторвать от них взгляд. а волков дураком себя не считал.
— у меня, к твоему сведению, имя есть, — отмечает парень, выделяя только, что выкинутое «умник» ему не прельстило.
— да мне по…
— сережа, — перебивает он.
и после этого момента в голове олега зазвенела мысль о том, что парень, который стоит с ним рядом, не просто статуя, не просто красивый экспонат, перед ним стоит _сережа_. сережа, которому не захотелось с ноги рожу раскромсать лишь за то, что сейчас дышит рядом, за то, что прицепился, перебивает и что-то указывает. просто не захотелось. есть такие люди, с которыми — раз, и отпускает. как будто не было обиды и злости, как будто в башке все прояснилось, и наступил рассвет, во главе с _сережей_, этим янтарным солнцем. тишь да гладь, и в уток камнями никто не кидает.
и сережа уходит, не оставляя ничего, кроме вскользь брошенного имени и, скорее всего, придуманного уже самим олегом тепла, в котором он, сам того не зная, чертовски нуждался.
***
у сережи тоже есть свои принципы, особенно тщательно он соблюдает принцип, что ему на всех плевать с высокой колокольни, правда леру, свою драгоценную подругу, он своей спиной от чужих плевков укроет.
лера для сережи — глоток свежего воздуха в этом спертом месте, с ней сережа может лежать на своей скрипящей односпалке и рассказывать ей про боттичели, и о том, как сильно хочется ему увидеть эту сраную венеру в реальности. или о том, что он недавно вычитал, что мозг динозавра сопоставим с грецким орехом. кто же это слушать еще будет, как не лера.
у сережи свои принципы, не распыляться на ненужных ему людей, не тратить энергию почем зря и не пытаться доказывать кому-то что-либо. он любит смотреть по сторонам, но рот не разевать, иначе врежут, ведь в их детдоме каждый сам за себя, а он еще и за леру. за девчонку, которая сама может и за себя, и за него, ебла всем пооткусывать, но ему нравится думать, что хоть за кого-то, но он — горой.
разумовский может и хотел бы мир во всем мире, делать благо, быть добрым, но все его хотелки разбиваются от очередных оров и пизделовок во дворе детдома. это место сложно назвать домом, ему здесь холодно и неуютно, ему здесь, как в сарае, только дерьмища побольше.
сережа частенько болеет, потому что «совсем ты щуплый стал», — как говорит лера. но еще чаще сережа болеет душой. болеет по несбыточным мечтам, по миру, который не видел, по жизни своей, получившей неудачный шанс с самого начала, по будущему, которое не виднеется вовсе.
и пока ночью за окном во всю воют ветры, сережа разумовский, лежа в своей кровати, чувствует свое сердце, полное льда. уснуть не может и ждет до утра. знает ведь, что это сердце растормошить может лишь один человек. чье лицо в ссадинах, а тело в синяках. у которого большую часть времени нахмурены брови, руки в карманах потертых спортивок и жвачкой во рту, всегда ментоловой. сережа и слова не сказал этому человеку за все шестнадцать лет, что они живут в одном месте, но сережа знает, что парня зовут олег волков, что учится он крайне дерьмово, зато дерется хорошо. знает, что волков просто так никого не трогает, что покуривает втихоря, пока воспиталки не видят, что тихо смеется, что никогда не кричит и держится гордо, прям как истинный волк. сережа знает каждую трещину на его лице, каждый изгиб тела. а еще он знает, как сильно хотелось бы упасть в его пропитанные сигаретным дымом руки лицом и мягко их выцеловывать, ловить губами биение его сердца на запястье, и никогда эти руки не отпускать.
и когда в очередной раз лера застает его за рисованием олега в своем потрепанном блокноте, говорит лишь:
— сереж, ты реально с ума сошел, если действительно в олега втюрился.
втюрился — слово стремное, думает сережа. но боже да, он сошел. и если бы можно было измерить в шкале сумасшествия, как сильно он в олега, он был бы самым безнадежным в мире.
— сережа, — говорит разумовский олегу, пытаясь унять ураган внутри и дрожащие руки. голос почти не трескается.
на ватных ногах уносится с того пруда, потому что если не уйти, он поломается, на колени упадет перед олегом и ни за что не встанет снова. в голове гудит, в ушах отдается собственный пульс. он сумасшедший, он явно, блять, не в себе, он сейчас взорвется, он по уши, весь в волкове, настолько, что дышать не может. они поговорили, олег на него смотрел, олег теперь его знает.
***
олег высматривает разумовского, в надежде на необъяснимое тепло, у него стойкое ощущение, что он в сереже нашел что-то, чего не находил в других. в том разговоре не было ничего выдающегося, кроме того, что теперь он сережу знает и выискивает в каждом прохожем. и когда находит, внутри наступает штиль, ебаническое, мать его, спокойствие, такое, что кулаки разжимаются. с лерой разговаривает, сползающую на лицо прядь за ухо заправляет, мягко ей улыбается. а у олега неироничное желание сейчас быть лерой, чтобы ловить каждый изгиб его губ, и эта мысль выламывает ребра. потому что это че еще за хуйня.
— боже, лера, он смотрит, — тихо говорит сережа подруге, и чувствует, как по всему телу раскатываются мурашки и в груди заходится. — что мне делать? я сейчас сквозь землю провалюсь. да не смотри ты на него, блять, что мне делать?
— в смысле, что делать? разве ты не этого всегда хотел? — спрашивает девушка, совершенно не видя проблемы. — наслаждаться, сережа, наслаждаться.
разумовский поворачивает голову в сторону, с которой все его тело горит и смотрит на олега, глазами встречаются. зрачки расширены, а дышать все сложнее, потому что волков взгляд не отводит, исследует все его лицо по крупицам и собирает в портрет самого красивого человека, который когда-либо ходил по земле.
время замирает, в грудине теплеет, прорывается сквозь солнышко, и кажется, словно олег может услышать каждое прерывистое дыхание сережи. потому что шума извне нет, есть только лисица, жадно смотрящая на него в ответ.
медленный кивок головой, такой же, отвечающий. вот и поздоровались. у сережи руки дрожат и в горле сухо. у олега в задворках разума звенит только одна мысль: сережа, мать его, разумовский.
***
время идет, месяц тянется мучительно долго, с олегом они так и не заговаривают, короткие кивки и долгие взгляды — это все, что есть у сережи. сережа больше так не может, он готов на стену лезть от желания подойти, сказать что-то, почувствовать запах сигарет и мятной жвачки, которыми веет от олега, уловить мимолетную улыбку, в глаза ему заглянуть и спросить: «что же ты со мной делаешь?». сереже выть охота каждый раз, когда закрывая глаза и чувствуя свою руку в штанах, он в подушку стонет его имя. и разум вовсе не помогает, вырисовывая в фантазиях каждый мускул, каждую морщинку и приоткрытый рот олега. «что же ты, блять, со мной делаешь».
олегу нормально, олегу пойдет. олега крутит, вертит, хуевертит, но он справляется. также, как и справляется с тем, что сережи ему становится катастрофически мало с каждым днем. взглядов и кивков, ему мало. ему мало просто смотреть, как он заученным движением руки заправляет прядь за ухо, как морщит нос, когда лера опять говорит что-то, по его мнению, забавное. как закусывает губу, явно думая о чем-то своем. и волков уже не может сдерживать мысли о том, что закусывать губы сережи он хочет собственными зубами.
волкам по природе с лисами не по пути, но олегу хочется, чтобы две прямые дороги пересеклись, хочется, чтобы все же по пути. хоть как-то, одним мимолетным касанием мизинца его левой руки, но по пути.
— олеж, че застыл? — подгоняет его игорь. а олежа не застыл, он специально остановился, чтобы подольше насладиться излюбленным за этот месяц видом. — в столовку погнали, сегодня четверг, булки с маком приготовили по-любому. да хули стоишь-то? быстрее, пока не расхватали, — волкову тоже хотелось бы думать о булках с маком, а не о том, как разумовский бы выглядел, лежа в поле этих самых маков.
это случилось слишком быстро. олег сам до конца не понял, что произошло, лишь в глазах потемнело, и башку от злости снесло так, что в ушах зазвенело с такой силой, которая могла снести все в радиусе трех километров от него.
они с игорем все же потопали в столовку, куда деваться, ща все булочки разберут, ну давай-давай, погнали. а после шум за спиной и пелена ярости. кто-то бычил на сережу. кто-то его толкнул и успел ударить. сережу. _его сережу_. и крышу снесло молниеносно под чистую.
если бы у олега спросили, как он расквасил этому пацану рожу, он бы не смог ответить. в этот раз костяшкам было не больно, когда он ебашил со всей силы. в этот раз он не слышал криков людей рядом, не чувствовал, как его оттаскивают. в какой-то момент он просто посмотрел на сережу. его сережу. с ссадиной на губе, с красноватой щекой, который стоял в обессиленном шоке, не зная, что ему делать и куда деться. он не кричал, не бился в истерике, как делали это все остальные, он просто смотрел своими красивущими, широко открытыми глазами, в которые наливались слезы и прошептал:
— остановись.
и олег остановился. ему все равно, что под ним — тело невминозе, что вся харя пацана алая и разъебанная до невозможности, что на него все смотрят, прикрыв рты, не скрывая страха и необъятного возмущения. ему наплевать, потому что _его сережу_ трясет, потому что он сережу напугал.
— ты в порядке? — все, что успел спросить олег у сережи перед тем, как его отвели к директору. что там с тем пацаном, он в хуй не дует, пусть он там хоть под ним последний вздох свой испустил. все, что его волнует, это как там разумовский, потому что ответить тот ему не успел.
кровь на костяшках, через туман в ушах доносятся оры директрисы, по ней видно, что волков все же довел ее до ручки на этот раз. орет про полицию, про то, что когда пацан очнется, он на него заяву напишет и, пиздец, упекут. олег молча принимал ее упреки, хотя хотелось заорать, мол, женщина, завали ты уже пиздак, похуй мне, понимаешь, похуй.
— боже, олег, на что ты мне на голову свалился-то? — сказала она, когда подуспокоилась. — ты зачем в драку полез? сам ведь понимаешь, что перегнул палку в этот раз. как прикажешь мне твою задницу теперь из всего этого дерьма вытаскивать?
— как там сережа? — хотелось попросить вытащить его не из дерьма, а из этих совершенно странных, непонятных и не поддающихся никакой логике чувств.
олегу никогда не было так ментально херово, он всегда понимал, что делает и почему он это делает. сейчас же ему башню снесло напрочь, со всеми болтами, блять, полетела в неизвестном направлении. за сережу разумовского хотелось раскромсать на куски, в то время как сережа разумовский сказал ему лишь пару фраз и бросил несколько взглядов. и так страшно олегу никогда не было, его не пугала перспектива оказаться в тюряге для малолетних, его пугали его же чувства. а какие там, нахуй, чувства, он так и не разобрался. но, видать, невъебических размеров, раз так пригорело.
— разумовский, что ли? — олег кивает. — в порядке твой сережа, пара царапин. чего нельзя сказать о косте.
«твой сережа» приятно коротило сердце, дышать становилось легче.
— это еще че за перец?
— тот, которому ты лицо в фарш превратил, припоминаешь?
костя, значит. ахуевший ты, костя, повезло тебе, костя, что ты прям на том грязном полу аминь не словил и к праотцам не отправился. он за дело получил, олегу стыдно не было, и жаль этого пацана тоже не было, в следующий раз будет задумываться, на кого руку поднимать можно, а кого за километр обходить стоит.
***
волков знал, куда ему нужно пойти, чтобы найти сережу. разговаривать, объясняться не хотелось, потому что в голове каша, он даже сам себе вряд ли смог бы разъяснить, что за движок у него внутри коротнуло и почему он почувствовал себя быком, перед которым красной тряпкой помахали.
сережа сидел на пруду, обнимая колени руками, смотрел куда-то. «опять на уток пришел полюбоваться», — подумал олег. разумовский казался хрупким, хрустальным, прикоснись — рассыпется. красивый, словно вышел из сказки, как будто не подходил этому веку, этому сраному детдому и самое главное, не подходил миру волкова, пыльному, грязному, в котором нет ни одного просвета на что-то хорошее. и было вовсе неважно, что олег этот просвет видел именно в сереже, который возвышался над всем этим дерьмом.
олег сел рядом, и глянул на лицо разумовского, губа припухла и разбита, ссадина на щеке, и все равно выглядит как ебучее искусство. сердце заходилось, и внутри разливалось тепло. сережа прикрыл глаза и заметно выдохнул, показалось, что облегченно.
— ты в порядке? — спросил олег.
— я рад, что с тобой все хорошо, — проигнорировал вопрос сережа и дрожащим голосом продолжил. — я боялся, что тебя могут забрать куда-то.
он боялся. переживал за него, за олега.
— мне этим пригрозили, — честно ответил, не стал умалчивать. — но как видишь, я все еще здесь, рядом с тобой.
внутри сережи ураган из мыслей, чувств, эмоций, ему так отчаянно хотелось обнять олега, спросить, какого хрена он творит и почему заставляет его так сильно переживать. уткнуться ему в грудь и слушать сердцебиение, успокоиться, попытаться понять. унять свою по нему тоску вперемешку с нежностью, благодарностью.
— пожалуйста, не спрашивай меня, почему я это сделал. я и сам не знаю, честно, — спокойно сказал олег, словно читая мысли сережи. — просто в этот момент все во мне кипело злостью, было невыносимо смотреть, как какой-то утырок замахивается на тебя. я не смогу объяснить тебе, насколько больно мне в тот момент стало и как хотелось выть и от чего мою крышу так снесло. я просто не хочу видеть, как кто-то причиняет тебе боль, понимаешь?
сережа забвенно смотрел на него совершенно удивительным взглядом, зрачки его были расширены, а дыхание громкое сквозь раскрытый рот, словно он пробежал марафон. он долго ничего не отвечал, лишь в какой-то момент расцепил кольцо рук на коленях, подполз к олегу слишком быстро и приложил голову к груди, как и хотел. сердцебиение олега стало невероятно быстрым, ощущение, что эта бешеная мышца скоро сломает ему ребра нарастало с каждой секундой. и это успокаивало. разумовскому нужно было знать, что он не один с ума сходит, что его ни одного клинит настолько, что в пору смирительную рубашку на него натянуть, чтобы на стены не лез. кофта олега и правда пахла сигаретным дымом, дешевым порошком, которым всем в их детдоме стирают вещи, мылом и сережиной любовью всей жизни. разумовский не понял, в какой момент руки олега задрожали и он повалился на зеленую траву, он так и остался лежать на его груди и чувствовал, как олег мягко его обнимает. и не нужно никаких слов, чтобы понять, что этот момент веет особенностью для них обоих.
***
им по восемнадцать, теперь делят одну комнату в общежитии при институте и все время проводят вместе. за эти два года они изучили друг друга вдоль и поперек. теперь олег знал, что у сережи обостренное чувство справедливости, что он пускает слезу почему-то на радостных моментах в фильмах, любит обниматься только с ним и ненавидит прикосновения кого-то извне, обожает зеленые яблоки, те, что кислые. не любит подстригаться, теперь его рыжие, как у лисицы волосы, доросли до лопаток, что олегу впору учиться косы заплетать. хочет сделать мир лучше, много читает, тащит на каждую новую выставку в питере, живет настоящим, но любит запечатлеть лучшие воспоминания фотографиями. но самое главное, что олег узнал, это то, что он до безумия сильно, до боли в сердце в сережу влюблен.
олегу хочется сережу не только обнимать, но и исследовать каждый уголок его тела, на губы не только смотреть, но и целовать их тягуче, плавно, страстно, цепляя клыками нижнюю губу, смаковать его, пока не услышишь тяжелый выдох. смотреть на его родинки не только, когда сережа переодевается, но созвездия из них языком выводить, пересчитать их миллионы раз, запомнить каждую. имя свое услышать не будничным тоном, а сквозь хриплый стон, доводить до помутнения в глазах и глотать каждый его звук губами.
сережа, сережа, сережа. в голове лишь одно, все другое стирается за ненадобностью, ни что не имеет значение. олег давно пал на колени перед возвышающимся над ним разумовским, смотрящим на него сверху вниз. пусть тот хоть с десяток пуль в грудь всадит, волков приползет к нему псиной привязанной к цепи и ляжет у его ног.
но у разумовского все как всегда, он на плечо олега голову положит в очередной раз за фильмом, обнимет крепко, когда только пожелает, ляжет на него, слушая сердцебиение, как тогда, в шестнадцать лет, когда все не казалось настолько запутанным. тихими прикосновениями подушечками пальцев обведет его запястье, руку на коленку уронит и нежно поглаживать начнет. а у олега звезды в глазах и стойкое желание сорваться, уложить сережу на лопатки и никуда всю ночь не отпускать, а за ней и всю дальнейшую жизнь.
волков слышит, как открывается дверь и в комнату заходит сережа, на лице его счастливая улыбка, видно, что бежал домой.
— олег, — говорит сережа, улыбаясь, — олежа, сегодня мы пьем вино. — трясет он бутылками в руках. — точнее, я пью вино, а тебе я пиво купил, помню-помню, что ты вино не переносишь.
— а что за повод?
— мне не нужен повод, а ты составишь мне компанию.
— хорошее что-то случилось? чего довольный такой? — не выдержал все же олег. любопытным он не был, но ревностно осознавать, что кто-то или что-то кроме него заставляет улыбаться сережу настолько ярко.
— я по тебе сегодня весь день скучал, — буднично ответил разумовский, — просто рад, что наконец-то до тебя добежал и увидел. день сегодня серый, погода мерзкая, а у нас тут как всегда. уютно и ты, главное, рядом.
и сердце завыло, зашлось лютно, что же ты, разумовский, творишь, ты сейчас не вино пить будешь, а номер скорой вспоминать. олегу уже не до смеха, у олега все внутри завизжало со страшной силой, и та малейшая часть, которая сдерживала его все это время, растворилась в небытие. он на ноги подскочил, подошел к сереже вплотную, обоими ладонями укрыл его щеки и в глаза заглянул. а в глазах то самое тепло, что держит волкова на плаву.
и нет ни сил, ни желания больше ходить вокруг да около, терпеть, сдерживаться. и опуская ресницы, олег достигает точки невозврата, находит своими губами губы сережи, обветренные, тонкие, прохладные, податливые. то, как падают бутылки из рук разумовского уже никто не слышит, но когда его ладони ложатся на талию олега, тем самым притягивая его ближе, волкова покрывает табун мурашек. все это ощущалось так правильно, губы олега, покрывающие губы сережи — так правильно и идеально, что любой инь-ян позавидует.
так медленно и плавно, волкову казалось, что он дотянулся до самого бога, на которого он не прочь молиться днями-ночами. и в тот момент, когда их языки соприкоснулись, олег, как и мечтал, словил сережин тихий стон на выдохе.
— наконец-то, — прошептал разумовский, когда олег проскользил губами к шее, — я думал, что схожу с ума. думал, показалось, померещилось, ведь быть не может, что такой как ты, в такого как я.
олег посмотрел на сережу, на _его сережу_, такого невыносимо красивого, неуверенного в себе, хрупкого, с красными от поцелуев губами, выглядящего, как совершенное искусство, и прошептал:
— такой как я, в такого как ты, уже давно по уши. сереженька мой, я в таких дебрях, названных в твою честь, что мне оттуда никогда не выбраться.
мягкие касания, неспешные движения, выцеловывание каждого миллиметра сережиного тела, вырисовывание созвездий из его родинок языком, как и мечтал, ощущая его дрожь, чувствуя его прерывистое дыхание, исследуя руками каждый изгиб его тела, ловя губами все его стоны. неспешные движения бедрами, зажатые меж пальцев простыни и скрипучая кровать. каждое движение сережи под ним, его руки на лопатках и ноги обвитые вокруг талии олега. если бы все это оказалось сном, олег пожелал бы никогда больше не просыпаться.
за окном сумерки, сережа лежит на груди олега и слушает его сердцебиение. и наконец-то понимает, что теперь он может окончательно успокоиться, ведь точно знает, что не один он с ума сходит, что его ни одного клинит. только сейчас смирительная рубашка ему не понадобится, ведь на стены лезть больше не хочется.