Work Text:
… Интересно, сколько все это уже продолжается? А сколько будет продолжаться? Наверное, ни один из них не может знать точного ответа. Да даже сам вопрос грамотно поставить будет серьезной проблемой — что вообще подразумевается под «этим»?..
Чую до дрожи раздражали чужие недосказанности. Казалось, что вот он — далеко не с самой чистой душой, конечно! но все же он, — и его совершенно, кажется, добровольно опускают лицом в грязь. Неприятно, когда так получается… чёрт, да даже не просто неприятно, а раздражает до самой глубины души! Все эти недомолвки будто бы без спросу обвивались вокруг его шеи, заставляя порой душиться от них же и взрываться в один момент, что приносило проблем далеко не только Накахаре…
От него он, все же, мог это терпеть. Героически-стоически продолжал, по крайней мере.
Наверное, это и не было какой-либо своеобразной очередной ложью — да, конечно, это давило и раздражало, заставляя снова и снова повышать на него голос, но он уже действительно успел привыкнуть: движения были хрупкими, как чистое стекло — дотронься ты не в том месте, и все вдребезги раскрошится, развалится и разломается… да только вот ломать у него было, в общем-то, уже нечего.
Дазай Осаму никогда бурно ему не симпатизировал. Дазай Осаму, в принципе, человеком был чёрствым, скрытным и будто бы состоящим из гремучей смеси умышленной умелой лжи и сладкой лести. При каждом взгляде на него рука, казалось, на рефлексах тянулась к чужому горлу, силясь сжать, заставить его сделаться тише, беззащитнее — да только знал же, что единственное, что на лице Дазая можно будет сейчас увидеть — это гаденькую улыбку.
Ее слишком сильно хотелось стереть в некоторые моменты.
Его руки снова в крови — уже подсохшая киноварь распускалась мертвыми цветками на бинтах, заставляя каждый раз мелко вздрагивать, но уверенно стараться не подать вида. Его руки — такие же, как он сам. Израненные до невозможности, специально ли или случайно — важности никакой. Его руки — такие же, как и его мысли… никогда не предвещавшие совсем ничего хорошего.
Его руки… ах, да черт с ними, с этими руками!
Накахара смотрит на него, и из него вдруг вырывается целый поток слов:
— Снова? Ты… ты хотя бы день без этого прожить можешь? Уже совсем… жить надоело, да? Ты, блять, моей смерти больше своей хочешь, — его голос начинает немного дрожать, но он резко прокашливается и обращает внимание на глаза Дазая: в них ни капельки раскаяния, но зато они — темнющие сгустки, почти черные дыры; и смотрит он, совсем не мигая — молчит.
— Черт с тобой, а, — Чуя произносит устало, замученно совсем, и аккуратно, будто пытаясь не спугнуть, подходит к Дазаю.
Кажется, вот-вот — и утонет. С головой.
Его руки тянутся к бинтам — как он привык, как всегда-всегда бывает, но в этот раз, почему-то, все чувствуется по-другому — Дазай подозрительно долго удерживает свой взгляд на лице Накахары, и, кажется, не собирается и глаз отвести.
Чуя аккуратно начинает разматывать бинт; он не любит это дело, потому что знает — под бинтами, обычно, далеко не бабочки-цветочки. Он, конечно, уже привык к крови — своей или чужой, — но каждый чёртов раз боится, что может причинить боль, когда абсолютно не имеет этого ввиду. Да и в принципе, этот процесс сам по себе ощущался каким-то чересчур интимным — до боли в животе и до тремора в руках.
— Не больно? — его голос становится будто бы на несколько тонов ниже, тише, ближе; Дазай лишь отрицательно покачал головой в ответ.
— Осаму… — тихо шепчет в разочаровании Накахара, и пусть еще хоть раз он произнесёт это грёбанное имя вслух. Он, конечно же, отметит, что это лишь влияние… такого процесса, что продолжать обращаться к нему привычно, конечно, совершенно здесь не к месту…
…но кончиками пальцев он, все же, улавливает то, как тихо Дазай вздрогнул.
Чуя растерянно трясет головой, будто стараясь сбросить наваждение, но Осаму его останавливает: он как-то слишком легко — кажется, что опасно — подносит руку к его голове, и легонько, совсем почти незаметно, по ней ладонью проводит:
— Все в порядке.
Нет, блять, Чуя далеко не в порядке!
Он переводит взгляд на Дазая, а у того глаза — не омуты, не те, что так легко и ловко засасывали его внутрь, в глубину, заставляли мысленно сто раз пред ним сдаваться, а совсем-совсем неприкрытое чистое удивление вкупе с… немного болезненной нежностью.
Но Осаму больше ничего не говорит. Продолжает сидеть тихо, уже даже не дергаясь, и Чуя, в свою очередь, аккуратно продолжал делать свою работу — но в этот раз он себе поклялся, что лишь если тот откроет рот…
— Чуя, — Накахара замирает и переводит взгляд снова на Дазая, — спасибо.
Непонятно, правда, за что — за то, что по чистой случайности назвал его по имени?.. или за то, что исправно и совсем почти добровольно помогает ему уже достаточно долгое время, пытаясь не слушать ту плохо скрываемую ложь, что он ему преподносит? Слышать уже заученные слова «поранился на задании» теперь становилось довольно смешно!.. особенно, когда на эти самые задания чаще всего их отправляли вместе.
Осаму касался как-то… неправильно. Нет, наверное, не для Чуи неправильно — Чуя просто всегда пытается разглядеть во всём подвох, и он не подставляется под его руки, не пытается задержать их на себе чуточку подольше, а просто… боится. Обычно, когда Дазай касался его руки, он не делал это для того, чтобы…
А для чего сейчас вообще он это делает?
Да какая разница, для чего. Его легкие касания заставляют внутренние органы странно сжиматься, и… он тянется-тянется к нему; хочется пролезть под кожу, дотронуться до этих темных мыслей изнутри.
И Дазай позволяет — наверное, это могло быть слишком необдуманно, слишком страшно, очень много слишком для него, но, все же, он позволяет этому случиться. Пасть ниже перед Накахарой, наверно, уже невозможно, к счастью или к сожалению.
На обоих запястьях уже красовались чисто-стерильные бинты. Чуя, кажется, впервые робко тянется к перевязанной шее — Осаму всё так же на него, прямо вглубь, смотрит — «всё нормально».
Видеть его шею... было достаточно тяжело.
— Ты… — сейчас у них ни одного связного слова не выходит, но они уже, кажется, понимают друг друга и без этого. Речь медленно исчезает за ненадобностью, утекает, убегает, как река — совсем-совсем неторопливо и тихо.
Чуя как-то слабо касается его шеи: под его пальцами — тьма, перед глазами лишь видения странные, которые были далеко не его и не с ним. Брови сами сводятся к переносице — как будто бы… это сделал он, и боль чувствуется так явственно и живо, что хочется сорваться на крик прямо здесь — так отчаянно и совсем устало.
Он смотрит на Осаму — и видит улыбку не ту, противнейшую, а совсем уже вымученную, жалостливую: «вот он — я, гляди!» — уже не стыдно представать перед ним вот так.
Рука сама потянулась к его щеке — и Чуя тонко отметил в чужих глазах поначалу испуг, а потом спокойствие. Лишь только на один миг стало чуть комфортнее находиться к нему настолько близко. Дазай прильнул к его ладони, будто кот, и улыбнулся, а потом сам положил свою руку на его — и смотрел как-то… чересчур. Слишком.
Дазая было сейчас слишком много.
И в животе все скручивается; чужие глаза — давно уже не омуты — черные дыры, оставляют с душой настолько до боли опустевшей, что хочется заплакать — от переизбытка чувств, возможно, хоть душа теперь в ту же кромешную темноту опустилась без остатка.
Чуе тяжело, и тяжело Дазаю: он мог это почувствовать, из раза в раз меняя его кровоточащие бинты. Дышать, кажется, становится все тяжелее — но взгляда от друг друга они никак не отрывают, мучительно, долго…
И Накахара срывается первым: будто подрывается и немного резко заключает Дазая в объятия.
Отчаянно, горько, он пытается дать хоть немного тепла этому совсем уже ослабевшему телу, а Осаму лишь усмехнулся (будто знал, что это произойдет!) и начал немного неуверенно, будто не зная, что делать в таких ситуациях (почему будто?), поглаживать Чую по голове.
— Эй, — полушёпотом произносит Дазай, — посмотри на меня. Чуя.
И Чуя отрывается, смотрит — будь в его голове хотя бы одна правильная мысль, он так легко бы не повелся, но, к сожалению…
Дазай целует его. Чуя, кажется, точно был готов взорваться прямо на месте: он в ступоре от легкого шока, но, кажется, теперь все точно на своих местах. Губы Осаму на его ощущаются чересчур правильно, так, как и должно быть — немного напористо, чувственно, слишком… слишком.
Да, и правда: его было слишком много.
Как будто бы сейчас это становилось проблемой.