Work Text:
— опять ты, — бокуто хмурится, но не злится.
парень, сидящий на его подоконнике, только дерзко улыбается — да, опять, и ты ждал.
ждал, конечно, ждал, но бокуто никогда не признается: никто не ждёт ёкаев, которых никто не видит.
за окном цветёт период сэнгоку — расцветает благодаря постоянной войне всех против всех.
никто не собирается жить долго, и бокуто каждый вечер подставляет свой меч закату — ловит на лезвие лучи уходящего солнца, чтобы забрать их с собой. у него теперь их так много, что хватило бы и на следующую жизнь.
однажды в таком закате в лезвии отразился он — бокуто несколько секунд смотрел на отражение незнакомого парня, а потом обернулся — никого не увидел. отражение ему подмигнуло и исчезло.
на следующую ночь на его подоконник пришёл ёкай в виде человека — такого красивого, что бокуто было тяжело дышать — словно в нём сплелась красота всех предыдущих закатов. хотя он был холодным — подальше от солнца — и ему бы пошли одеяния императорского двора — зачем же ты вот такой здесь, под самым крылом войны, а не в хэйане, почему смотришь с такой хитростью на простолюдина, а не на какого-нибудь сёгуна?
бокуто хочет спросить, но в комнату входит посланник от военачальника сказать о новых планах.
— хорошо, что вы здесь, бокуто-сан, один, а то план секретный.
“один”, — повторяет про себя бокуто, и ёкай нагло машет ему рукой.
значит, он тут только для него. бокуто даже не боится — ему вдруг отчего-то веселее.
он слушает планы вполуха, но запоминает; всё равно бумаги останутся, он ознакомится с ними позже.
посланник уходит, и бокуто снова смотрит на подоконник. ёкай всё ещё там, задумчиво склонил голову и не сводит с него глаз.
— что тебе нужно?
бокуто делает шаг вперёд, но ёкай останавливает его жестом.
— не боишься? — спрашивает он с какой-то удивительной робостью.
— а нужно? — бокуто мог бы достать меч и показать, почему не боится, но ведь страха нет не из-за того, что он вооружён; нет, просто у котаро совсем нет мысли о том, что этот ёкай может быть опасен.
— не… — может, хотел сказать “не знаю — не нужно — не будь таким доверчивым, конечно, нужно” — но исчезает вдруг посреди слова.
бокуто кидается к пустому месту, но никаких следов не находит.
ему начинает нравиться.
ёкай приходит на следующую ночь.
— я акааши, а ты интересный.
бокуто смеётся.
— я бокуто, и я скоро погибну.
— здорово.
— а тебе, наверное, и неизвестно, что такое смерть.
акааши пожимает плечами.
— почему же?
— ты ёкай, а вы, как я знаю, народ бессмертный.
— но я не.
акааши забавно задумывается, нахмурившись.
— ты заставил меня задуматься о своей личности, я такое ненавижу.
— прости, — бокуто правда выглядит виноватым.
— расскажи мне лучше что-нибудь.
бокуто садится на подоконник и рассказывает акааши о дурацких планах своих начальников, из-за которых его отряд непременно погибнет.
— они отчаялись, знаешь, и поэтому придумывают дикости, пытаясь таким образом вызвать какое-нибудь чудо.
— чудес не бывает, — ворчит акааши.
— но ты же случился.
— да, а почему я случился? — он снова задумывается.
— потому что…
бокуто не успевает договорить, и акааши исчезает снова.
— ...потому что я-то случился, и значит, ты тоже должен был, — заканчивает он в пустоте.
и сам не может объяснить, откуда такая уверенность в том, что вселенная, в которой есть бокуто, обязательно должна создать и акааши тоже.
ёкай с кризисом личности — а может, и не ёкай вовсе, бокуто не настаивает — приходит вот так в течение нескольких недель.
— опять ты.
— да ты же рад, — акааши, конечно, прав.
бокуто резко — порывисто — в твоей голове ураган? — подходит к акааши и хочет его коснуться.
перед ним нет никакого тела. рука проходит сквозь акааши.
тому даже немного обидно, и он капризничает:
— можно там не засовывать в меня свои руки? не очень-то приятное чувство.
бокуто испуганно одёргивает руку. не сказать, что он совсем ничего не почувствовал: коже немного холодно.
— кто ты, акааши?
акааши смеётся — смех обрывается через секунду — вместо него снова остаётся бесследная пустота.
— почему я исчезаю? — спрашивает как-то акааши. — или важнее: почему я появляюсь только при тебе?
бокуто не отвечает. если начнёт говорить — расскажет акааши кое-что страшное, а ему не хочется пугать.
вместо этого — полушёпотом:
— появишься ведь завтра?
акааши виновато улыбается.
его появления — и выпадания — из реальности не контролируются им. оттого — странный голод по контролю над всем, который хочется пронести сквозь года и наконец-то где-то реализовать.
акааши сегодня долго и даже чуть ли не засыпает, но едва голова почти прикасается к плечу бокуто, он исчезает.
бокуто выдыхает пар — холодает поближе к утру.
вчера им сказали, что планируемая операция наконец-то осуществится.
весь отряд, конечно, знает, что их ведут на смерть, но они будут держаться достойно.
— давайте лучше придумаем, за что нам сражаться, потому что у нас на самом деле ничего нет, — предложил один из них.
они посмеялись и стали придумывать варианты; самый младший из них робко предложил любовь, и смех стал громче — горчее. хотя у некоторых были жёны или никогда не забывающиеся воины, с кем пути пересеклись на одну ночь, любовь тащить с собой под мечи не хотелось. слишком уж они со смертью любят кусаться за человека, заставляя его тянуться к скромно стоящей рядом жизни.
бокуто подумал зачем-то про акааши; остальные собирались написать письма-завещания, и он решил тоже.
неровным почерком — акааши, я оставляю тебе все закаты, которые были, забери их с моего лезвия, и все закаты, которые будут, встреть их без меня, и случись со мной снова, и, наверное, я… — пусть он прочитает до самого конца, когда появится здесь в полном одиночестве.
акааши не приходит. он и не обещал.
бокуто вспоминает его смех — вот бы его — как оберег на это лезвие.
последний закат он оставляет в покое. он для тебя, слышишь?
бокуто не знает, считать это предательством, грязной шуткой судьбы или, напротив, спасением, потому что прощание выбило бы его, и ураган, который всё время придавливался грузом ответственности и начавшим формироваться бусидо, мог бы заставить его схватить акааши за руку и бежать подальше от всех — тут бокуто останавливается в своих мечтаниях, потому что как раз взяться за руки у них бы не получилось.
он оставляет письмо на видном месте.
на выходе ему мерещится, что кто-то его обнимает, но он стряхивает с себя эту иллюзию и отправляется на верную смерть.
*
акааши вытряхивает пепел из кисэру, лениво развалившись на диване.
— там идёт мать с ребёнком, — говорит бокуто, глядя в окно.
— ну, притворись, что мы тут приличные люди.
— это ты куришь, читая вслух стихотворения со странным подтекстом.
акааши хмыкает и убирает кисэру.
— хорошо, что не раненые самураи, — говорит он и приводит комнату в порядок. — хотя иногда они гораздо лучше, чем дети.
мать и ребёнок добираются до них через пару минут; акааши строго приветствует их и начинает осмотр.
он местный лекарь. к нему приходят самураи — с ранами и болезнью лёгких — и мудрецы, страдающие от бессонницы; женщины, которые не хотят детей, и дети, которые не хотят видеть демонов под кроватью. акааши помогает всем — никому, потому что не убивает — и его за это очень любят — побаиваются.
бокуто — местный дух, вероятно, человеческий облик юмэкуи, потому что акааши перестали сниться кошмары — хотя сам бокуто говорит, что он предпочёл бы быть фугуромой-ёхи — действует как помощник лекаря.
его никто, кроме акааши, и не видит, и только совсем близкие к смерти люди иногда задерживают на нём свой взгляд.
акааши хорошо разбирается в травах, делает зелья и порошки и всё время что-то варит — оттого в его хижине постоянно по полу стелется пар. бокуто очень нравится, что акааши как будто плывёт в тумане.
кейджи нравится, что этот пар от зелий легко скрывает дым от трубки.
возвращая здоровье людям, он без жалости губит своё.
— видишь, сознание-то моё уже ранилось, раз я вижу тебя, — смеётся он бокуто в плечо.
он неожиданно для духа осязаем, но акааши не очень-то любит прикосновения: обычно прикасается только к больным, и поэтому привык, что его ладони так часто оказываются в милиметрах от ладоней смерти, что скоро он не удивится рукопожатиям с ней.
у ребёнка температура, и акааши сбивает его своей обычной настойкой.
мать плачет от счастья. акааши не говорит, что зря она радуется, ведь тогда её ребёнка позовут защищать эдо, а там — раны, болезни или угрюмый командующий, приказывающий сделать сеппуку из-за малейшей провинности. лучше уж умирать дома.
поэтому кейджи выглядит холодным, хотя всё прошло успешно, и поэтому о нём ходят слухи как о бесчувственном мастере, продавшим душу за способность вылечивать. это ничего, люди с такой способностью примиряются — им же лучше, когда кто-то за них пострадал. в дикой европе — акааши сам не верит, но слухи крутятся у ног, как дым, и он любит эти сплетни не меньше, чем свои зелья — есть целая религия, построенная на том, что боги подарили человечеству того, кто пострадал за них всех.
— бокуто, бывал когда-нибудь за океаном?
бокуто пожимает плечами.
— если и бывал, то забыл.
— а что ты помнишь?
после такого вопроса бокуто обычно надолго задумывается. акааши проходил это не раз и продолжает спрашивать. ему, может, отчасти нравится издеваться, отчасти — брать перерывы от историй бокуто, который любит ходить в город и приносить оттуда сплетни и людские трагедии, отчасти — втайне надеется, что он всё-таки что-то вспомнит. но бокуто неизменно отвечает:
— только тебя.
вот ведь. приятно, конечно, что ты более запоминающийся, чем океаны и катастрофы, которые бокуто, несомненно, видел — акааши даже не сомневается, он придумал за бокуто историю его жизни — и стал её финальной страницей.
иногда бокуто пропадает. куда исчезает — сам не помнит, словно просто перестаёт существовать.
акааши ради интереса его осматривает.
— странно, что на тебе ни знаков никаких, ни рун, ни глаз лишних, словно ты и не призрак вовсе.
— а где глаз должен быть? — любопытствует бокуто.
— ну, например, вот тут, — акааши тыкает чуть пониже спины.
— зачем мне глаз в жопе, акааши? — вкрадчиво интересуется бокуто, на всякий случай делая пару шагов в сторону.
— у сиримэ вот есть, — пожимает он плечами, — значит, зачем-то нужен.
бокуто только восхищается познаниями акааши. он вот сам почти ничего не знает о мире и только верит кейджи, хотя лекарь-отшельник, у которого дома так много дыма и так много странных книг — даже парочка иностранных! — не должен вызывать доверия.
и всё же бокуто никогда не думает уйти в другой дом, ненаписанными мифическими рунами чуя, что акааши — тот, кто ему нужен. даже если бокуто сам по себе является всего лишь порождением дымных трав, он бы без акааши существовать не смог — не захотел бы.
акааши весной собирает первоцветы, бокуто пытается поймать бельчонка.
кейджи смеётся над его попытками — не со зла, просто бокуто такой удивительный — заставляет радоваться жизни.
акааши летом собирает так много трав и цветов — бокуто из них сплетает венок и надевает ему на голову.
кейджи в венке курит посреди цветущего поля.
— твоя красота словно из дзигоку.
— значит, отправимся туда вместе.
и смеётся снова, падая с бокуто в траву (пока что только в неё).
осенью акааши приносит ягоды.
— мои любимые! — от бокуто словно искры счастья.
— да, я помню, — акааши доволен собой. — у меня в голове список того, что тебя радует и что тебя огорчает.
бокуто восхищённо ахает и кружит кейджи по комнате. тот заливисто смеётся — первая вещь в списке любимых у бокуто.
зимой бокуто исчезает на два месяца — не по своей воле, просто вселенная так решает — и в доме акааши становится больше дыма.
однажды бокуто ему мерещится — не настоящий, а подаренный какой-то травой-искусительницей — и акааши не может с таким ни минуты, сразу разоблачая фальшивое.
к нему возвращаются кошмары.
к нему возвращается бокуто, когда акааши не спит третью ночь подряд.
он сразу хочет его сжать в своих самых крепких объятиях, но акааши отстраняется — вылитая цурара-онна, бокуто запомнил кое-что из легенд, которые кейджи рассказывал.
— прости.
— да это даже не твоя вина.
бокуто, притихший, весь вечер приглядывается, а потом всё-таки веселит акааши какими-то фокусами — и постепенно всё приходит в порядок.
разве что акааши больше не смеётся так заливисто, как летом.
— два самурая, — сообщает бокуто, глядя в окно в конце зимы.
— ранены? — акааши лениво опускает кисэру.
— вроде как нет. оба идут нормально, и крови не вижу.
— тогда уйди в другую комнату: ты не любишь сильный кашель и не любишь, когда всё безнадёжно.
бокуто слушается.
самураи не просят у акааши лечения — просто нужно, чтобы он сказал, сколько одному из них осталось, к какому времени готовить им двойное самоубийство.
— будет красиво — на исходе весны, — обещает акааши.
самураи кланяются; у них парные кольца; один заходится в кашле. акааши прилагает усилия, чтобы остановить приступ.
(чтобы через две недели согнуться посреди ночи от подобного.)
акааши весной прижимается к спине бокуто лбом — потому что не может в глаза — и шепчет:
— если это случится, когда река не будет покрыта льдом, утопи меня.
бокуто хочет не понимать, но он мягко сжимает акааши пальцы — даёт обещание.
во время одного приступа акааши, кашляя кровью, рисует ей же на запястье бокуто неровным почерком “спасибо”. оно смывается дождевыми каплями — с кожи, но не с вечности, которую бокуто посвятит ему.
летом они снова плетут венки — друг другу — парные.
— в следующем году… — начинает бокуто и осекается.
акааши горько ухмыляется.
— нужно всё в этом, — говорит он.
бокуто знает-знает-знает — валит акааши на траву — целует — пожалуйста, смейся снова — но акааши невидящим взглядом смотрит на небо — и просит не останавливаться.
последнее лето — отразилось на лезвии — приставленном к горлу.
в деревне потом поговаривали, что видели, как поздней осенью двое вошли в реку — после сильных ливней, когда она сильно волновалась — и никто не вернулся на берег.
*
акааши задумчиво смотрит на очередную записку с отказом фотографироваться и недовольно цокает.
“ну двадцатый век же уже наступил, но нет, у них всё ещё предрассудки, что оказаться на фотографии — это значит навлечь на себя беду”, — ворчит он.
фотографирование, конечно, появилось в стране не так уж и давно — едва ли пятьдесят лет прошло — но акааши считает, что японцам к нему давно уже пора привыкнуть.
он любит снимать людей посреди их повседневных занятий, чтобы вот эта рутина, обыденность стала вдруг вечностью. ему нравится чувствовать, что он обманывает время.
он раскладывает перед собой фотографии, сделанные за последнюю неделю. их немного, но акааши всё равно доволен работой. он внимательно вглядывается в снимки.
так и есть: снова на каждой фотографии среди людей появляется он. акааши не знает, как этого человека зовут, но первая фотография, на которой он его заметил, была сделана на тренировке деревянными мечами — бокуто — поэтому он его так и называет.
этот бокуто появляется почти на всех фотографиях акааши, хотя его там быть не может; это продолжается уже несколько лет.
бокуто не пугает — он всегда мягко улыбается, иногда подмигивает или показывает знак мира. он точно добрый.
он точно не существует.
акааши не знает, откуда такая уверенность, но он знает, что бокуто не существует как человека, но в то же время акааши словно не мог без него — поэтому вселенная подсовывает иллюзию.
они никогда не встретятся, хотя акааши очень в это верит, но он продолжает снимать, и ему радостно видеть бокуто на новых снимках. он рад, что с ним всё в порядке, даже если в этот раз порядок для бокуто — не существовать.
акааши знает, что иногда бокуто видят и другие, но чаще он для них не заметен.
и он продолжает фотографировать, пытаясь как можно больше запечатлеть этого неуловимого — несуществующего — человека, который отчего-то кажется роднее, чем все, кто его окружает.
акааши решает для себя, что как только бокуто перестанет появляться на фотографиях, он повесится, — и с лёгким сердцем отправляется фотографировать новый город.
*
— блокнот положил? — строго спрашивает акааши.
— да, — как по струнке вытягивается бокуто.
— а запасной?
— да.
— а ручки?
— есть.
— фотоаппарат?
— на месте.
— а та рубашка со смешным пятном?
— зачем?
— чтобы мне было весело.
бокуто вздыхает и закрывает чемодан.
конечно, акааши лишь бы веселиться, он как будто не понимает, что происходит в мире людей.
появившись в жизни бокуто, акааши так и представился:
— я потерянная муза — муза журналистики.
бокуто, журналист, фокусирующийся на попытке запечатлеть историю маленького человека на фоне истории всего человечества — то есть сделать обычное вечным, — этому очень обрадовался. поэтому без лишних вопросов разрешил акааши остаться.
сначала бокуто честно решил, что акааши — просто скрывающийся преступник.
— что, переименуем твою колонку в газете в “загадку дыры” и будем говорить, что я догнатая жертва “железных рукавов”? — насмешливо предлагает акааши.
— кейджи, золотце, я ни слова не понял, где ты вот понабрался такой ереси? — бокуто всё равно смотрит с восхищением.
акааши пожимает плечами: и сам не знает, как слова появляются у него в голове.
но посыл бокуто понимает: акааши явно не герой его привычных статей.
а потом в какой-то момент он замечает, что далеко не во все дни акааши можно коснуться — иногда рука проходит словно сквозь него.
— как такое возможно? — не понимает бокуто. — ты какой-нибудь военный эксперимент правительства?
— да, в нии меня делали пять лет неизвестно зачем, оказывается — для тебя, — кокетничает акааши, а потом становится серьёзным. — я не знаю, почему так. правда, не знаю. поэтому давай будем игнорировать это.
бокуто целует его в лоб — сегодня акааши материальный — и соглашается на все его условия.
иногда кейджи вообще пропадает — исчезает бесследно и появляется без предупреждения — и тоже всё без причин.
— вселенная шалит, пытаясь нас соединить, — пытается всё-таки как-то оправдаться акааши.
— так она хочет, чтобы мы были вместе, или не хочет?
— как будто и так, и так, — пожимает кейджи плечами.
бокуто грозит вселенной пальцем, и она забирает акааши реже.
акааши несколько раз спасает бокуто жизнь. однажды просто советует не ходить на одну встречу, однажды метко кидает сюрикены — откуда они у тебя, акааши? — я не знаю, бокуто, я хочу кричать, у меня ещё есть нож — в тех, кто пытался бокуто, узнавшего случайно какие-то секреты, подстрелить.
поездка в другой город немного напрягает акааши, но в то же время он взволнован.
бокуто тоже, и хотя ситуация в стране не располагает к созданию счастья, он знает, что в том городе есть красивый парк, и в него надо обязательно сводить акааши, и там сказать кое-что важное.
поэтому кейджи контролирует сборы. всё-таки это важная для бокуто командировка: их газета в очередной раз на грани закрытия, и только интервью с каким-то важным человеком (который никому не казался важным, но бокуто умеет находить тех, кто тайно дёргает за ниточки этого мира, иногда даже не осознавая этого) может их спасти.
котаро прекрасно понимает, почему люди сейчас меньше покупают газет. они так устали от новостей. они так хотят, чтобы просто везде объявили, что всё закончилось, — и наконец-то бы заткнулись.
их будет много — моментов тишины — они даже пожалеют о них, но позже.
бокуто приезжает на вокзал заранее, и это всё из-за акааши, который торопился.
— ты паникуешь, — ворчит бокуто.
— ты разговариваешь сам с собой, — передразнивает его акааши. — мы ж уже на публике, значит, это я могу тут разводить монологи, а тебе стоит помолчать, потому что меня они не видят.
и правда — не видят, поэтому бокуто тащит акааши в как можно более безлюдное место, иначе его просто затопчут. сегодня он не материальный, поэтому все пройдут сквозь него; в дни, когда у акааши всё-таки есть физическая оболочка, люди наталкиваются на него как на невидимую преграду, сваливают всё на ёкаев, сумасшедшее время и собственную невнимательность и никогда не извиняются.
— меня обижает, что меня называют ёкаем, — капризно тянет акааши. — и то, что мне сегодня нельзя улочную булочку, тоже какая-то несправедливость.
хотя уличных торговцев сейчас почти нет, не то что лет десять назад, когда акааши только появился. хотя он не помнит точно, когда пришёл, поэтому он всегда туманно говорит, что раньше было лучше.
бокуто не особо объясняет, что происходит; акааши — умный мальчик и сам обо всём догадывается, но делает вид, что его это не касается. человеческие дела кажутся странными. зачем они творят всё это — неизвестно. вот уж точно — загадка дыры под названием земля.
в поезде мало людей, и никто не косится на пустое место рядом с человеком, который всё время вертится.
акааши болтает, бокуто активно — неразборчивым почерком из-за тряски и своей скорости —- пишет в блокноте ответы.
кейджи делает вид, что не видел страничку-план с таким же неразборчивым “в парке сказать акааши, что я его…”, и смотрит в темноту за окном — они едут почти всю ночь.
он дремлет, а утром просыпается на плече бокуто — в каком-то из туннелей во сне обрёл материальность.
сквозь дремоту слышит, как бокуто спрашивает:
— что вот мне сделать, чтобы ты перестал исчезать совсем?
— полюби меня, — хихикает акааши, и бокуто смущённо щипает его за нос — теперь может.
они встречают рассвет в поезде, и бокуто осторожно переплетает их пальцы. он с волнением ждёт всего, что случится — и интервью, которое сделает его героем, и важное признание, которое сделает его счастливым — аж в носу щиплет из-за того, как всё будет хорошо.
в семь утра шестого августа сорок пятого они прибывают в хиросиму.
*
бокуто останавливает поезд на очередной станции — дальше аж целый час без остановок, самый длинный отрезок их междугороднего маршрута — и видит привычного акааши — он не знает, откуда акааши, боже, они не говорили ни разу, просто он его увидел где-то полгода назад и сразу вспомнил это имя.
акааши, наверное, призрак, может быть, бросился когда-то под поезд, поэтому теперь мерещится машинистам.
(одному машинисту; бокуто спрашивал у других, но те в легенды не верили и никогда с подобным не сталкивались.)
акааши встречает его почти на каждой станции; конечно, человек не может с такой скоростью перемещаться, и в существовании стольких одинаковых людей бокуто не верит. акааши — один-единственный.
и иногда он улыбается — прямо ему, бокуто. иногда даже машет рукой.
от этого жизнь как будто приходит в порядок; бокуто вообще не жалуется, он смотрит на мир с оптимизмом, он рад, что везёт людей друг к другу и старается не думать, что вообще-то и увозит некоторых друг от друга. его железнодорожная линия связывает маленькие города — да и поезд сам небольшой — и даже к некоторым пассажирам он привык — но акааши в поезд никогда не садился. он всегда оставался на станции; бокуто уверен, что пассажиры тоже его не видят.
иногда акааши выглядел так, словно действительно прыгнет под поезд, и тогда бокуто махал ему. некоторые пассажиры в этот момент тоже махали ему, думая, что весёлый машинист приветствует их, и котаро, конечно, улыбался им.
акааши видел его — видел этот знак поддержки — и мягко улыбался тоже.
отходил от края.
такая вот спасительная связь — человека и призрака — призрака ли?
акааши никогда не встречался на конечных, где бокуто мог выйти и догнать его. хотя котаро уверен, что у него ничего не получилось бы. это словно вселенная, где они могут друг друга видеть и наблюдать, что у них всё в порядке — держаться за эту связь, но никогда не давать ей стать чем-то большим.
бокуто хранит свою тайну и больше никому не рассказывает; если ему и припоминают те его давние расспросы, то он отшучивается, мол, наверное, просто были два похожих человека.
когда акааши перестанет появляться на станциях, бокуто, наверное, сменит ветку, проедет один раз — и навсегда уйдёт от железной дороги — может быть, будет вечно идти, пока не выбьется из сил и не ляжет где-нибудь, позволяя траве прорасти сквозь него, чтобы через десятилетия здесь тоже проложили рельсы, которые соединят всех, кто захочет встретиться.
*
— тебе честно сказать? — бокуто с сомнением смотрит на очередную картину акааши.
— ты же моя муза.
— я тебя на такую чушь не вдохновлял.
акааши смеётся.
— бокуто, лапушка, ну вот почему уорхолу можно в поп-арт, в кислотные цвета, в очевидное гейство в картинах, а мне нельзя?
— потому что это уже будет повтор?
акааши дуется.
— так я не стремлюсь быть оригинальным. в японии всё равно не поймут.
— тем более он умер совсем недавно, о нём пока нельзя плохо.
— я такой провокатор.
— в японии ж не поймут, — возвращает бокуто фразу акааши.
кейджи показывает язык и рисует дальше.
бокуто появился в его жизни тоже недавно, и акааши откровенно плевать, кто он. может, дикий фанат, может, его подослали художники-конкуренты, может, его и нет вовсе — акааши не может его коснуться — и он какая-то выдумка. он классный, и поэтому акааши разрешает ему оставаться в своей жизни.
настроение акааши — снимать самые дорогие гостиничные номера на верхних этажах и высовываться в окна, что-то неразборчиво крича.
— я так вдохновляюсь, — оправдывается он в интервью.
— я просто тянусь в пустоту, — признаётся он бокуто.
котаро пытается что-то с этим поделать, поэтому и притворяется — акааши всё-таки уверен, что притворяется — музой. твори-или-умри. акааши хочет второе, правда.
но творить ему нравится.
бокуто любит старые работы акааши — нежная невесомая акварель или иногда пастель, такая тонкая работа — а сейчас акааши кидается в эксперименты и крик.
— экспрессионизм, лапушка, — усмехается акааши перед чёрно-красной картиной.
— а это я пытался в сюрреализм, но сложно найти какой-то образ, — показывает он на каких-то размытых лягушек (и не разговаривает с бокуто, когда он говорит, что на картине лягушки).
— а вот тут я пытался возродить футуризм, но какое мне будущее, верно?
бокуто вздыхает.
— вот супрематизм классный, а когда я орфизм попробовал — вот тут прям душа разыгралась, — радуется акааши.
— ну а вот тут у тебя кубики какие-то нарисованные зачем? — недоверчиво смотрит бокуто на картину неизвестно какого направления.
— это не кубики, это жизнь моя! — пафосно восклицает акааши. — ты можешь сколько угодно называть это ушью, ересью. ерундистикой — а ты начерти такую диагональ сначала! здесь же всё: мир, конец, начало — всё здесь! это падает лазурное небо, медленно поворачивается вспять и уходит в маленькую вакуумную вертихвостку, вниз... ну где бы ты видел, чтобы меченосцы ходили такими углами? у меня здесь всё. вот, лазурная вспышка.
бокуто смотрит на лазурную вспышку, на вертихвосток, на метафоры — и ничего не видит.
очень мешает воспринимать всё серьёзно и сам акааши, который после своего ужасного монолога — как будто не своего, а выученного из чьего-то другого интервью — на самом деле хохочет.
— ты не всерьёз, да?
— конечно, нет. это так, баловство с направлениями. про орфизм только не врал, правда красиво у меня получается, разве что на самом деле бессмысленно. зато все на выставке будут гадать, какой смысл я сюда вложил.
— скажут, что ты хочешь передать свои страдания, мысли о смерти.
— ну, передавать я их не хочу, но ведь и правда у меня такое в голове.
— или скажут, что ты гей.
— да я сам такое первый скажу.
— тебе не верят.
— просто не видят, как мы с пацанами у аниме-студии сосёмся.
— акааши, у тебя нет никаких пацанов.
кейджи вздыхает и становится серьёзным.
— да, ты прав. зато подработка в аниме-студии есть. и ты есть.
акааши смотрит внимательно, но бокуто словно не понимает намёков.
— если бы к тебе можно было бы прикоснуться, я бы тебя изрисовал. ты был бы шедевром.
— для тебя я буду кем угодно, — честно говорит бокуто.
акааши лениво разваливается на диване и закрывает глаза.
— ну, возможно, побудешь врачом, если я не приду в себя или буду буйствовать.
он закидывается таблетками — бокуто даже не успевает остановить его, хотя знает, что это невозможно: не первый раз уже акааши уходит в свои метафоры-образы-творческий вакуум вот так.
сегодня они действуют как успокоительное — акааши ловит бриз чёрными зрачками и сидит с какой-то глупой улыбкой, не шевелясь.
— я поздно пришёл в этот раз, да? прости.
бокуто хочет его обнять — не может — и спасти не может тоже.
в этот раз всё получилось как-то сломано — и бокуто не знает, почему чувствует, что другие разы были — будут.
— я исправлюсь.
— эй, что мне сделать, чтобы ты стал реальным? — тянет акааши.
— полюби себя.
бокуто хочет поцеловать его в лоб, потому что чувствует, как изнанка вселенной тянет его куда-то, да так сильно, что уже явно не отпустит — не может — уходит не прощаясь.
акааши, возвращаясь после путешествия в пьяные метафоры, вовсе не удивлён, что он снова один. бокуто никогда не существовал, это ясно, и то, что теперь тоска по нему превратится в серию картин — пронзительной акварелью, как ему нравилось, — это тоже акааши может предположить.
он долго не может решиться начать рисовать, но всё же решается, и картины получаются даже такими, которые ему нравятся. это почти отрезвляет, но всё равно он иногда срывается в таблетки и абстракции.
полюбить бы себя — но не здесь, не такого — и в качестве акта любви акааши продолжает опасно высовываться из окон дорогих номеров и родного дома.
*
акааши смеётся — до боли в лёгких, до слёз, задыхается аж — и бокуто сцеловывает этот смех.
они валяются на полу в комнате их съёмной квартиры и радуются, что взяли отпуск в одно время.
— давай вообще бросим все работы и уедем жить отшельниками, — предлагает акааши и, не дожидаясь ответа, сам лезет целоваться.
— я тебя так люблю, — шепчет бокуто.
— ну ещё бы ты не, я клёвый.
— акааши, ты буквально вчера ревел мне в плечо из-за того, какой ты никчёмный.
— слушай, ну я непредсказуемый, я разный, я умею удивить.
— ты лучший, — бокуто обнимает крепко-крепко.
акааши соглашается — сегодня — до первого триггера. пока всё у него под контролем — и откуда вообще такой голод по контролю, едва унявшийся после выпуска из школы?.. — и в голове тоже.
— ты положил блокнот в рюкзак? — начинает проверять акааши, вспомнив, что вообще-то им завтра наконец-то в их путешествие.
— ага. будешь рисовать свои кубы всю дорогу?
— кубы мои кубы, — фыркает акааши. — да это я просто буду тренироваться, как показать, что объект объёмный, где тень нарисовать и всё такое. а ручки взял?
— есть.
— фотоаппарат?
— на телефон пофотографируемся.
— а та рубашка со смешным пятном?
— зачем?
— чтобы мне было весело.
— тоже есть.
— выложи, потому что мне-то будет весело, но я не хочу, чтобы тебе было позорно.
бокуто беззвучно делает возмущённые жесты, но акааши целует его в щёку, чтобы не переживал.
— это будет самое классное путешествие, — кейджи кладёт голову бокуто на грудь и выравнивает дыхание с биением его сердца — неосознанно.
— на сегодняшний день. потом будут ещё лучше, — обещает бокуто, и акааши ему верит. — ты только не исчезай. а то у меня иногда бывает чувство, что ты пропадаешь из моей реальности.
— дай пять, я тоже всё время боюсь, что обернусь — а тебя не было никогда. но вообще я бы тебя выдумать не смог.
бокуто снова обнимает его — вот же, смотри, мы оба рядом, оба существуем, никуда не исчезаем — не исчезнем больше.
— мы делаем друг друга реальными, — предполагает котаро.
— мы клёвые, — соглашается акааши. — поэтому сходим ведь на ту выставку художника-суицидника, который иронизировал над направлениями, но рисовал красивую акварель?
— обязательно. и тогда ещё в исторический зайдём.
— я украду кисэру.
— ой сиди, мы просто посмотрим, как старые письма писали.
— ах эти признания во всех чувствах неразборчивым почерком, — восхищается акааши.
— буду шептать их тебе на ушко.
— ужасно, — акааши сразу заранее краснеет.
отголоски прошлого не замечаются. хотя иногда акааши думает — вот бы на этом и закончилось всё — и бокуто иногда думает — вот бы повториться точно так же в следующий раз — но не понимают, откуда вообще мысли о каких-то повторах в жизни.
вселенная наконец-то чувствует, что всё сделала правильно, и успокаивается, предоставив бокуто и акааши самим себе.
поэтому акааши заливисто смеётся и позволяет вытаскивать себя из каждого ноющего вечера, поэтому бокуто влюбляется в его смех каждый раз и крепко держит у открытых окон.
и все письма — неотправленные и неразборчивые — наконец-то приходят по адресу.