Work Text:
Ночь тяжёлая и душная. Элли кажется, что она и не засыпала — звуки лесной темноты пробиваются сквозь сон так отчётливо, так явно, всё внутри будоража, подстёгивая тревожную волну, грозящуюся обрушиться лавиной; она знает, что спит, она слышит мир вокруг себя — слишком резкий, слишком шуршащий, угрожающий, — но не может очнуться. Стекло крошится под ногами. Элли с вскриком взмахивает руками, в попытке ухватиться за выступ, вцепиться пальцами хоть во что-то, дотянуться до перекладины, удержаться. Осколки разлетаются во все стороны, резкий бросок назад — она пролетает этаж, спиной впечатываясь в треснувший кафель. Её придавливает плитой из арматуры и какого-то хлама, а обезображенное лицо инфицированного нависает над ней, точно лезвие гильотины. Элли пытается нащупать пальцами кобуру, выудить пистолет из-за пояса, но уже поздно.
Кровь заливает пол.
— А-а-а!
Девушка подскакивает на постели, ещё сильнее путаясь в без того сбитом одеяле, и практически летит вниз, как во сне, через бортик кровати. Элли до скрежета впивается в дерево мебели, скобля ногтями по поверхности, и загнанно дышит. Дина просыпается моментально, резко поднимаясь одновременно с её криком.
Она тут же нашаривает её ладонь в складках пододеяльника и с силой сжимает.
— Элли! Элли! Слышишь? — Элли не слышит, звук доносится до неё, как через толщу воды, он глухой, рассеянный, как эхо, но с тем же все её чувства выкручены на максимум, обострены очередным приступом: ночной шум из окон, шелест деревьев, крики птиц вдалеке, дыхание возлюбленной — всё это с размаху бьёт по чувствительным перепонкам, оглушает, заставляет потерять ориентацию в пространстве окончательно. Словно она всё ещё летит в бездонную пропасть.
Звон в черепной коробке. Хлопок. Надрывный всхлип.
Элли поддаётся вперёд инстинктивно, ведомая телом — отчаянным, сломленным, желающим утешения, — Дина с готовностью обнимает её, привлекая к себе, надавливая ладонями на острые лопатки, Элли тычется носом в душистое плечо, зарывается в чужую рубашку. Прячется. Её колотит. Звуков всё ещё слишком много, а рёв заражённого из кошмара звучит отголоском наяву, пробирается в ушную раковину, оттуда — внутрь, отравляя кровь. Будто белый шум, кристаллизованный до чистых, разъедающих всё жужжанием помех — ещё немного и это сведёт её с ума, — от него хочется схватиться за голову и скулить, скулить, скулить, вымаливать снисхождение, освобождение, прощение, пока пытка не прекратится.
— Я рядом, я рядом, — она чувствует, как Дина лихорадочно сжимает её, как держит изо всех сил, как сбивчиво дышит, деля боль на двоих, чувствует, как пара горячих ладоней скользит по спине, стремясь накрыть, укрыть собою, спрятать всю Элли целиком — от макушки до кончиков пальцев, — сберечь.
Только вот от самой себя Уильямс никто не убережёт.
Никто.
Она выдыхает. Судорожно, резко, содрогаясь всем существом от крупной, бьющей её дрожи, от спазма, сдавившего горло и рёбра, стиснувшего сумасшедше колотящееся сердце. Больно. До рези, до жжения, до исступления. Кошмары не оставляют её. С тех самых пор. Страх — удушающая петля, перетянувшая глотку.
Элли едва приподнимает голову, подбородком упираясь в впадинку на Динином плече — место, точно специально для неё созданное, маленький приют, остров безопасности, — и кидает взгляд в сторону детской кроватки. Вслушивается, но не слышит ничего, кроме всё того же шелеста летних крон и шёпота травы за окнами. Где-то в лесу кричит очередная птаха. Всё стихает. Джей-Джей мирно сопит. Её всё ещё потряхивает.
Удивительно, что он не проснулся от материнского крика.
Как в прошлые разы.
— Прости.
Дина не заслужила этого. Но Элли сама не ожидала, что будет так тяжело. Что приступы терзающего её тревожного будут приходить вновь и вновь, в самое неподходящее, неуместное время, что кошмарные сны будут терзать её душу неделями напролёт, что крики убитых и хрип заражённых тварей будет звучать у неё в ушах снова и снова, и снова, и снова. Что любое слово и вещь могут стать триггером, спусковым крючком, приводящим в работу беспощадно вращающийся механизм, жестокую машину мозговой системы, руководящей нейронными импульсами, химическими реакциями и чувствами. Что ей не будет покоя — ни наяву, ни во сне, — что она будет возвращаться в Сиэтл вновь и вновь.
Но всё это по-прежнему не отменяет того факта, что Дина действительно не заслужила. Или это Элли не заслужила её.
Её любви, её принятия. Её счастливо лучащихся глаз. Её ласки. Её присутствия. Её нежности. Всего того, что даёт шанс не захлебнуться в крови начисто.
— Прекрати сейчас же, — голос Дины серьёзнеет, становится более категоричным, жёстким. Она всегда злится на неё в такие мгновения. Всегда одёргивает, не позволяя извиняться, тонуть в сожалениях. И эта минута не исключение: Дина чуть отстраняется, но лишь для того, чтобы заглянуть Элли в глаза. Изумрудная бездна напротив пляшет отчаянными всполохами. Глубокое, зелёное дно, пожирающее изнутри. Темноволосая прижимается лбом к её, прикасаясь к покрытой испариной коже, чуть бодает головой — мягко, но настойчиво, — и легонько обдувает горящее лицо. Элли прикрывает глаза, подставляясь под прохладу чужого дыхания. Заставляет себя сделать вдох. Выдох.
Дышать. Ей просто нужно дышать.
Элли находит пальцами девичье предплечье. Перехватывает вновь, сжимает, стремясь прочувствовать, вдавить собственные пальцы в тёплую кожу, коснуться в полной мере. Дина рядом. Она не исчезнет. Она жива. Они живы. Сиэтл позади. Всё позади. Ей просто нужно дышать. Ей просто нужно постараться.
Ради неё. Ради них.
Возлюбленная накрывает её пальцы своей ладонью.
— Я всегда буду рядом.
Всегда. Такое странное слово.
Странно-прекрасное, ломкое, витиеватое, как иней на окнах в ранний зимний день, хрупкое. Ненадёжное. Эфемерное. Но из уст её любви звучащее убедительнее, чем констатация любого сухого факта, чем простая истина, подтверждающая, что Земля — шар, вращающийся вокруг Солнца, — чем будничное высказывание о погоде. «Дождливо сегодня». «Я буду всегда». «Ты знала, что по физике мы ничего не касаемся на самом деле?». «Я всегда рядом».
Только Дина способна произносить «всегда» так, что ей хочется верить.
Родное тепло обволакивает озябшие плечи — девушка на секунду разрывает сплетение их рук, чтобы выудить откуда-то одну из фланелевых рубашек, в которые Элли кутается, когда мёрзнет, — Дина накидывает вещь на неё, заворачивая рыжеволосую в мягкий кокон и проводит ладонями поверх после, растирая. Элли не знает, чувствует она себя смертельно виноватой или смертельно благодарной. Наверное, и то, и другое.
Пока эта невероятная девушка с ней рядом, у неё есть шанс.
Они льнут друг к другу в объятии. Крепком, пропитанном всё тем же отчаянием, страшной необходимостью, желанием, что пронзает сердце иглами: Дина нужна ей, нужна больше всего на свете, Элли нужно только её «рядом» и это дурацкое «всегда», только её руки, только её шёпот. Лишь она может помочь ей справиться. Дать сил, чтобы не сбегать больше, чтобы не беречь, чтобы сражаться с собою. Чтобы справляться.
Элли прижимается губами к тёмной макушке, ловит учащённое дыхание, ведёт по позвонкам вверх, шею оглаживая. Цепляется и держит. Умирает и борется. Нуждается и желает.
— Я люблю тебя.
Глаза Дины сияют.
— Всегда.