Work Text:
У Се Ляня длинные тёмные волосы, водопадом спускающиеся с его плеч. У него на голове пучок, украшенный ярким золотом, красными драгоценностями и шпилькой, на которой вырезаны искусными мастерами маленькие красивые бабочки. У принца одеяния такие, какие некоторым и не снились. Глаз радуют белые, красные, жёлтые ткани, нежно окутывающие тело Се Ляня, ниже лодыжек спускающиеся. Но одежда не пачкается — Его Высочество наследный принц не должен запачкаться ни в коем случае, так твердят его родители, берегущие сына как зеницу ока. Он для них — любимый, драгоценный сын, их жемчужина, такой же невероятный и такой же дорогой их сердцу.
Се Лянь сияет ярче тысячи солнц, улыбается так, как будто выиграл что-то безумно ценное, его глаза сверкают, отливают таким же золотом, каким окрашены его одежды и тяжёлые украшения. Принц совершенен, от и до. Дали бы возможность уже сейчас ему поклоняться, до вознесения (все знали, что это точно случится. Иначе и быть не могло), тогда бы тысячи жителей бросились бы к этим храмам, взожгли бы благовоний и молились-молились-молились.
Хуа Чэн мог подтвердить. Бездомный оборвыш, уродец, рождённый под одинокой звездой, монстр — все эти слова были про него. Маленький ребёнок, униженный жестокой судьбой. Вот, кто он был. Был, пока наследный принц не подхватил его на руки, испуганного, в грязной одежде. И улыбнулся. Улыбнулся! Ему! Мальчику, который не видел ни доброго взгляда, ни ласковых слов. И это божество, юноша, которого любят народ и небеса, сжимал его в своих объятиях, гладил по спине и смотрел на него ласково, так, что у него сердце забилось быстрее и чаще.
Он боялся Фэн Синя и Му Цина, боялся Ци Жуна, таскавшего его в мешке по городу, прицепив к своей роскошной повозке. Но Се Ляня — никогда. Разве можно бояться его, такого светлого, чистого, незапятнанного?
Перед юношей хотелось падать на колени, заламывать пальцы, не смея коснуться одеяний, ловить каждый его взгляд, каждый вдох и мечтать, что однажды ты встанешь рядом с ним, пройдешь с ним сквозь тернии и проложишь ему путь, устлав цветами.
Хуа Чэн готов был молча сносить все тяготы жизни. Потому что сейчас у него была мечта. У него был кто-то, ради кого он мог жить. Кто-то, кто подарил ему, нашёл для него этот самый смысл, едва лишь нежно окинув взглядом невероятно красивых глаз.
А потом, его жизнь вновь и вновь раскалывалась на части, пока и вовсе не разбилась в стеклянную крошку: её ни собрать, ни восстановить. Хуа Чэну, вообще-то, плевать было на свою судьбу и жизнь. Ему бы только иметь возможность смотреть за тем, как его спаситель, его божество, продолжает ярко улыбаться. Вот только после смерти, случившейся на пустынном и кровавом поле боя, за Се Ляня, он видит совсем не это. Се Лянь больше не улыбается так же ярко, как раньше. Он продаёт свои вещи, только чтобы раздобыть хоть немного еды: не столько для себя, сколько для царственных родителей и друзей (Се Лянь заботится больше о них, чем о себе самом, и это больно). Он закладывает мечи, драгоценности и, Хуа Чэну кажется, жизнь. Он плачет, когда его высочество мучают кошмары, злится и проклинает богов, когда Се Ляня унижают, смешивают с грязью. Никто. Никто не смеет делать такое по отношению к его Богу. Но он может лишь молчаливо наблюдать. Ведь Хуа Чэн — всего лишь яркий огонек.
Но окончательно его сердце разбивается в тот самый день, когда небожителя пронзают тысячу раз. Каждый новый удар, каждый хруст ломающихся костей и звук разрывающейся плоти — его убивают, разрывают на части. Но это ничто по сравнению с тем, как пытается кричать Его Высочество. По красивому лицу растекаются слезы, капают, ударяясь звонко о пол. Из него рекой хлещет кровь, капая с алтаря, а к бледному, исхудавшему лицу липнут волосы, пропитавшиеся потом, слезами и кровью. На принце алыми пятнами, словно распустившиеся бутоны цветов, снова и снова появляются глубокие порезы. Хуа Чэну кажется, что он может слышать, как беззвучно кричит Се Лянь, умоляя о помощи. Люди уходят, до падшего небожителя никому нет дела. Они бросают его одного на холодном алтаре залитым кровью, и кое-где ошметками кожи.
Хуа Чэна трясет.
Он не может смотреть, но все равно не смеет отвести взгляд. Се Лянь не шевелится, кажется, даже не дышит, лишь лежит устало и разбито, закрыв глаза. Хуа Чэн видит, как вздымается его развороченная грудь от ударов мечом. И как слезы продолжают стекать по его побледневшим, потерявшим все краски, щекам, даже из закрытых глаз. Его Высочество плачет беззвучно, поджимает губы, закусывая щеку изнутри, до крови. Он больше не чувствует боли. Или, старательно делает вид. И тогда призрак кричит. Он плачет, падает на колени, дергая себя за волосы. Почему он не может ничего сделать? Почему он просто смотрел, как человека, ради которого он уже отдал свою жизнь (и готов отдать еще не раз), мучительно убивают? Убивают не снаружи — изнутри. Кажется, Хуа Чэн тогда возненавидел людей. И тогда же, в истерике, с криками и прокушенными до крови губами, говорит себе, что собирается убить каждого, кто посмеет коснуться его принца.
Хуа Чэн, честно говоря, немного до безумия, рад, когда снова видит Се Ляня. Вот только тот — совершенно другой. Говорит холодно и отстраненно, прячется за маской, а еще собирается уничтожить Юнань. Но его спутника с новым именем — Умин — это не пугает: он чувствует, как болит и сжимается сердце его божества, как тот поджимает губы, отдавая приказы. А еще он видит, как Се Лянь,его Се Лянь, возвращается. И ему совсем не жаль было отдать за это свою жизнь. Потому что умереть ради Его Высочества — высочайшая честь для него.
А потом Хуа Чэн вновь возрождается. И первое, что он делает, едва выбравшись с горы Тунлу, — ищет Се Ляня. Он не знает о том, что найдёт его лишь спустя восемьсот лет. И продолжает искать, надеясь хотя бы мельком увидеть, посмотреть издалека на своего единственного Бога.
Хуа Чэн обходит все миры, надеясь хотя бы на секунду увидеть такой родной, знакомый облик, намертво напечатанный в памяти. Ему одиноко, пусто и, совсем немного, страшно. У него есть сила, власть и деньги. Его боятся, ненавидят, обожают и ему поклоняются. Его умоляют, просят и потворствуют. Чего бы только он не захотел — оно в эту же секунду будет тут, перед его ногами. Вот только все, чего он хочет — увидеть Его Высочество.
Он строит свою «империю», плюет на мерзких небожителей, ненависть к которым вплелась в его душу, увеличивает свои богатства. И все — ради Се Ляня. Потому что он больше не даст тому пострадать, не позволит и пальцем тронуть наследного принца, убьет любого, кто посмеет причинить тому боль. Потому что Хуа Чэн его любит. До дрожи, до посинения пальцев, до сбитых костяшек пальцев и боли, аукающейся в сердце. Для Хуа Чэна нет ничего невозможного. Но Се Лянь — это то, что ему никогда не достать, не достичь. Где Его Высочество наследный принц, а где он, все еще оставшийся безродным бродяжкой и уродом в своём видении, Хуа Чэн?
Князь демонов проводит все года, век за веком, надеясь, что наступит день, когда он вновь узреет перед собой волнительный облик того, кто стал смыслом его жизни.
У него, на самом деле, ничего нет. Ему не нужно богатство, не интересны небеса или дела людей. Подчиненные шепчутся между собой: «Наверно, градоначальнику скучно». Хуа Чэн хмыкает, сжимая челюсти. Ему не скучно, он — устал, потерялся и все еще чего-то ждет. Все еще надеется. Верит.
И день, такой желанный, волнующий душу, все же наступает. Уже наступила осень: жёлтые листья падают на землю, солнце уже не печёт так сильно, что и летом, а в повозке, на которой Хуа Чэн едет, пахнет скошенной травой. Он впервые за долгое время чувствует, что снова полон невидимых сил. Не физических, а душевных. Его словно распирает ими изнутри, даёт стимул и уверенность, и он закидывает ногу на ногу, откидывается на сено (или солому, Хуа Чэн, честно, не разбирается).
Се Лянь одет бедно, в простые, кое-где потертые и грязные, одежды монаха. На нем смешная, старая соломенная шляпа (Хуа Чэн может поклясться, что где-то её уже видел). У принца с собой мусор, который он купил для храма по дешевке (Се Лянь сам говорит ему об этом, улыбаясь). Если честно, Сань Лану (теперь его зовут так), совсем капельку, хочется плакать. Его Высочество давно не живёт так, как было когда-то. Он перебивается дешевой едой (или голодовками, когда деньги кончаются совсем), спит на холодном полу или жесткой циновке. Но он улыбается. Тепло, нежно и так красиво, что Сань Лан перестаёт дышать (плевать, что он не дышит уже восемь веков). Хуа Чэну хочется обнять его, но он не смеет — не хочет запачкать Се Ляня, чистого, непорочного и такого возвышенного, своими руками.
Правда, он и представить не мог (вообще-то, мог, но не осмеливался. Разве кто-то вроде него имеет право думать о таком и пятнать Его Высочество наследного принца), что меньше, чем через два года, он будет целовать своего уже мужа, в мягкие, пухлые губы. Се Лянь теперь его, а он — Се Ляня. Они теряли друг друга и вновь находили бесчисленное количество раз, но Хуа Чэн скажет, что годы ожидания стоили того. Того, чтобы коснуться любимого, чувствовать его дыхание на своём лице, видеть его каждый день, гладить гладкое, стройное тело и вместе путешествовать на старой телеге или одном из паланкинов, которые Хуа Чэн с любовью отправляет супругу. Хуа Чэн больше не одинок. С Се Лянем ему комфортно, тепло и спокойно так, что он понимает: это его место.
Он его нашел.
Принц целует его в щеку, одевая Сань Лану на голову свою доули. Хуа Чэн обнимает его, прижимает к себе. И целует так нежно, чувственно, страстно, в пухлые, перламутрово розовые губы Его Высочества. Он аккуратно, словно боясь сломать, обхватывает руками талию супруга, вжимаясь своим телом в его, чувствуя исходящее от возлюбленного тепло.
Се Лянь больше не ходит в белых, простых комплектах одежды, как прошлые века, ощущающиеся, словно вечность назад. Наследный принц Сянь Лэ от роскоши уже успел отвыкнуть: восемь веков, прожитые им кое-как, научили ценить малое, довольствоваться им. Но Хуа Чэна отговорить трудно (читай, практически невозможно). Поэтому на Се Ляне вновь дорогие, богато расшитые одежды: на них переливается золото, ярко-красный цвет напоминает алые реки крови, чисто-белый, как первый подснежник, светится на свету, радуя глаз. В волосах Се Ляня вновь меняются, день за днем, искусно сделанные шпильки, которые позже, ночью, Хуа Чэн ласково достает из пучка, позволяя волосам спадать на плечи супруга.
Они оба больше не одни. Хуа Чэн больше не сидит на своём троне в игорном доме один, окидывая беснующуюся толпу взглядом. Рядом с ним, на его коленях, сидит его божество, его радость жизни и перебирает хуачэновы черные, как вороново крыло, волосы. Сань Лан больше не просто князь демонов, собиратель цветов под кровавым дождем. Он теперь — муж Его Высочества наследного принца, его верный слуга и верующий. Хуа Чэн больше не позволит, чтобы его гэгэ, его мужу, его божеству было больно. В конце концов, ради этого он существовал последние восемьсот лет. Ради этого обрел смысл жизни еще тогда, мальчишкой на руках прелестного юноши.