Work Text:
когда у стервятника дрожали руки, ральф целовал его руки. когда у стервятника дрожали губы, ральф целовал их.
когда именно так повелось, не помнит никто. дни сменяли друг друга, а запястья птицы всё покрывались лёгкими касаниями чужих губ во время дрожи. воспитатель помнил лишь одно — в такие моменты юноша всегда плакал. смотрел, ничего не говорил. и плакал. тихо. даже слишком.
никто не знает, когда именно этот метод стал помогать. настал момент, когда с этими поцелуями птичья боль начала притупляться, отступать и поднимать кверху белоснежный флаг. на щеках всё больше слёз. на руках и губах — поцелуев. увеличилось и количество приходов к ральфу. не от боли, пожирающей стервятника изнутри. от зависимости, что делала то же самое.
такие встречи стали еженедельными. позже — ежедневными. стервятник уже приходил не в побеге от боли. он не вопил. он боле не пытался собственными когтями вспороть себе кожу. птичий папа приходил, чтобы это всё не вернулось. чтоб слёзы не полились от взгляда тех самых жёлтых глаз, что постоянно смотрят в его сторону, чтоб вновь не сворачиваться здесь, у ральфа на полу, клубком, тихо скуля и постанывая.
ральф держал стервятника у самой бездны. но вниз шагнуть никогда не давал.
это было воскресенье. вечер, возможно даже ночь. и всё так же, как и всегда. кабинет, поцелуи и слёзы, косметикой окрашенные в чёрный. царапины на коже воспитателя от кривых и острых птичьих ногтей. а после горбатый нос, что тычется в чужую шею, всхлипы и руки, что хватаются друг за друга почти мёртвым хватом. всё, разумеется, исключительно в рамках их метода. и подобие объятий, и ладони, и даже поцелуй в губы напоследок.
а затем внезапный уход на пять месяцев. это тоже была часть методики?
ральф держал стервятника у самой бездны. но вниз шагнуть никогда не давал. вместо этого он сам лично толкнул его туда.
пять месяцев, сравнимые с пятью годами. пять месяцев там, у самого низу, во тьме, которая снилась обычно в кошмарах. только в этот раз это на сон похоже не было.
и вот вновь дрожащие руки. и губы. и вообще всё чёртово тело. тело, истерзанное настойками и самокрутками, колёсами, что с пониманием иногда отдавал крысиный вожак, и какой-то дурью, что несли с изнанки. и вновь вопли из третьей и мешки под глазами. заснуть получалось только после успокоительного из могильника. пауки вкалывали его чуть ли не через день.
нога тоже болеть стала сильнее обычного. так что редкие прогулки из гнезда сократились до простых «с кровати до класса, с класса до кровати». из столовой еду несли заботливые птенчики.
в обеденный перерыв, оставаясь в одиночестве, птичий папа плакал. рыдал. громко и надрывисто, раздирая свою кожу в попытках скрыть боль изнутри.
три красные полоски в папке и очередной срыв. кажется, его и вправду не увезли из дома только из-за птенчиков, что просто не позволили бы этого. выкололи бы глаза спицами и своими острыми клювами всем ящикам, что приблизились бы к спальне. они папу любят. и отдавать не собираются.
стервятник помнит этот день. время перед первым уроком. конь и «ральф! ральф вернулся!» радость птенцов и попытки вести себя как обычно. возможно, юноша бы даже поверил, что у него получилось. если бы не крупно дрожащие руки и подкосившиеся ноги. ральф точно заметил.
птичий папа должен был ждать. должен был с гордо поднятой головой сидеть под самым потолком на стремянке, обнимая одной рукой луиса, и ждать, пока ральф не извинится. вот только он этого не сделал.
и вечером в кабинет ральфа всё-таки постучали.
— даже не поинтересуешься, где я был эти пять месяцев?
— мне это не интересно.
стервятник старался. глаза прикрыты, брови расслаблены. он как мог держал все эмоции в себе…
но его выдало его же тело.
— ты весь дрожишь.
— я знаю. спасибо.
сел на диван он, опираясь о трость. потёртый и местами уже порванный диван. увы, до сих пор родной. излюбленное птицей место. ральф осматривал подростка долго. рассматривал круги под глазами, которые этим вечером не скрывала косметика. полосы на теле от когтей. грязные волосы. кривые и длинные ногти, под которыми скопилась земля из горшков. тело, которое не слушалось хозяина и дрожало вопреки спокойствию на лице. стервятник этим вечером не был похож на гордую птицу. он был похож на маленького, ищущего тепло птенца. как бы он то ни пытался скрыть…
— можно? — тихое уточнение воспитателя. а ведь раньше не спрашивал.
птичий папа наконец открыл глаза. красная паутина по краям, ярко-жёлтая радужка и блеск. слёзы подступили. кажется, сломался.
— нужно.
и ральф бросил в эту тёмную бездну лестницу. а стервятник вцепился в неё, зная, что это единственное спасение.
и вот воспитатель сел рядом. вот голова юноши наконец опустилась на родное плечо. и вот по бледной коже посыпались лёгкие поцелуи, и полились дорожки слёз. ральф целовал, обнимал и гладил одной рукой грязные волосы. стервятник рыдал, скулил и прижимался ближе, цепляясь за воспитателя, как за спасательный круг. а он им и был.
птичий папа проплакал час. сначала громко, потом, когда голос уже осел, очень тихо. когда он успокоился, в коридоре уже выключили весь свет, а майка ральфа пропиталась слезами насквозь. голова разболелась, нога дала о себе знать. а стервятник всё равно сидел и слабо, очень слабо улыбался.
он соскучился. по этим вечерам. по тёплым рукам, на одной из которых нет двух пальцев. по крепким объятиям и, разумеется, по этим наполненным любовью поцелуям. а они были ей наполнены. это он точно знал.
— можно мне прийти завтра? — уже отстраняясь, тихо уточнил юноша, утирая слёзы.
— нужно.
и, конечно же, поцелуй напоследок.