Archive of Our Own ^beta

— Да заебала!

Антон ожесточённо убирает телефон в карман, поджимает с раздражением губы. Игнорирует вопросительный взгляд Арсения и — неодобрительный, укоризненный, — Димы. Серёгу, и на том спасибо, игнорировать не надо — тот уже с успехом проигнорировал их всех сам, умчавшись куда-то по делам сразу после съёмок; Антон ему немного завидует, если честно. Съёмочный процесс выматывает, выжимает все соки; ему здорово досталось на «Шокерах» — дважды, — и хочется послать всех, кто попадётся под руку, по известному маршруту, забаррикадироваться дома и выспаться во всех позах. И забыть о работе хоть на несколько дней. 

Как, например, Поз, который уже успел невзначай рассказать, что Катя  сегодня готовит гречку и бефстроганов, а у Савины новая мечта всей жизни — научиться играть на гитаре, как Мигель из мультика «Тайна Коко». 

Или как Арсений, который уже успел поделиться, что его ждёт в Питере встреча с давним другом Захарьиным. Шастун и сам бы рад забить на всё и махнуть в Питер вместе с Арсом — он Антоху тоже давно не видел и был бы не прочь встретиться, поговорить за жизнь за бутылочкой чего-нибудь лёгкого. И к Позу с Катей в гости — Дима же звал, — он бы поехал с удовольствием; пожрал бы по-человечески, да и с Савиной он, вроде бы, ладит. И с Димой можно было бы нормально посидеть на кухне, пока Катя увела бы Иру обсуждать шмотки, ноготочки... ну или чем там ещё девчонки обычно занимаются? А, похуй. 

— Кто там тебя заебал, Шаст? — жизнерадостно спрашивает Арсений. 

Арсений вообще, на удивление, весь на позитиве; он шутит невпопад, широко и белозубо улыбается, смеётся мягко, искренне, будто и не его недавно пытались оставить без конечностей ебучие мышеловки. А ещё Арсений никогда не лезет в чужие дела, если его не просят, а потому и ответа, наверное, не ждёт. 

Антон и не отвечает.  

— Забей, — невнятно отмахивается он.

Целое мгновение Попов смотрит на него, почти сканирует взглядом; глаза у него светло-синие сейчас, прозрачные почти, как стекло. Антон как под микроскопом себя чувствует, его это злит; он расправляет плечи и ухмыляется, будто на камеру, излишне радостно, почти глупо. И это самый лютый пиздец — никогда за всю его жизнь ему ещё не приходилось играть экранную улыбку перед друзьями. 

— Ну, ладно, — покладисто кивает Попов, нехотя отводит взгляд. — Как скажешь, Шаст. 

Телефон в кармане Антона негромко, будто даже немного виновато вибрирует, заставляя его напрячься, и его бесит, что это не ускользает от взглядов пацанов. Арсений лезть больше не будет; это он на публику только такой приёбнутый и всегда впереди, в жизни-то другой совсем. В жизни Арсений держится немного особняком, с готовностью соглашается на любую инициативу, но сам никогда не навязывается и к себе нарочно не подзывает; его вопросов Антону можно не бояться, а вот Поз — другое дело. Дима знает его, как облупленного, ему и захочешь — не соврёшь.

Дима смотрит на него внимательно, с отцовской какой-то заботой, и это волнение в глазах друга тоже Антона бесит неимоверно; Шаст не мудак, он, вообще-то, понимает, что такое дружба, но сейчас ему этого не надо. Ему надо, чтобы его, блядь, оставили в покое. 

А ещё — чтобы Попов переодевался как-нибудь быстрее; стоит вон, нарцисс недоделанный, без рубашки и в полурасстёгнутых штанах, пялится на своё отражение и чему-то недовольно хмурится. Заебал красоваться. 

— Ну, ладно, парни, я погнал, — сообщает Дима, поднимаясь на ноги. — Шаст, ты, если передумаешь, подваливай к нам потом. Арс, и ты, кстати, хоть бы в гости заехал, Катя уже спрашивала про тебя, волнуется, что пропал надолго. 

Ответа Поз не ждёт ни от одного из них, да ответы озвучивать и смысла нет — каждый здесь знает, что уж сегодня Позовым гостей точно не дождаться. У Арсения скоро поезд, а Антон об отдыхе в последнее время может только мечтать. 

— Передавай Катерине привет, — кивает Арсений, подтверждая свой отказ.

— Ну, как хотите, — Дима флегматично пожимает плечами, крепко сжимает в дружеском жесте ладонь Попова и несильно хлопает Антона по плечу, чуть сжимая пальцы: расскажешь потом, мол. — Всё, пацаны, на связи. 

В гримёрке они остаются одни. 

Антон молча наблюдает за Арсением, почему-то не готовый пока отвернуться и не смотреть. Арсений не ходит даже — пританцовывает по небольшому помещению, закинув на голое плечо очередную футболку с трудно поддающимся расшифровке принтом, и Антон следит за каждым его шагом. Или это со стороны так кажется. Потому что на самом деле мыслями Антон — далеко отсюда, не здесь давно уже. В кармане снова покаянно вибрирует телефон, и Антону давным-давно пора разбить его к херам. Всё равно пора уже новый брать. 

Арсений почему-то не торопится; ходит туда-сюда по гримёрке, что-то бормочет себе под нос, постоянно на Антона косится с волнением и толикой любопытства. Взгляд у Арсения ждущий, и он отчего-то не спешит застегнуть штаны и надеть футболку. Хотя, что значит «отчего-то»? Они оба прекрасно знают, отчего. Арсений ждёт. 

Антон не зовёт его ни словом, ни взглядом. 

— Ты не хочешь ответить? — с наигранной улыбкой интересуется Арсений, всё-таки принимаясь одеваться, видимо, осознав: не сегодня. — Вдруг там что-то важное. 

Шастун молча пожимает плечами, шумно вздыхает и закрывает глаза. Как же всё вокруг заебало, господи. 

Где-то совсем рядом слышен едва различимый раздражённый вздох, а потом Антон дёргается, ощутив, как уверенно чужая — знакомая до боли, — ладонь сжимает его колено. Открывает глаза, поворачивает голову — Арсений смотрит на него спокойно, понимающе. Волнуется, ясен хрен, и это заметно — но не настаивает на объяснениях и ответах. 

Эта его покладистость Антона уже бесит. 

— Антох, — чуть заметно улыбается Попов, — не хочешь говорить мне — хуй с тобой, не говори. Но если что-то случилось, и тебе, не знаю, помощь нужна... Если что, я рядом, понял? Если что, я всегда помогу. 

Да блядь. 

— Ну, вот чё ты пиздишь, — старательно сдерживая скопившуюся желчь, усмехается Антон. — Ты сейчас в Питер свалишь, и ищи тебя потом. Какое нахуй «рядом». 

Арсений хмурится, смотрит недоумевающе. Мешки под его глазами скоро будут достойны стать собственностью Дедушки Мороза, но он всё равно выглядит куда более свежим и бодрым, чем Антон себя чувствует. 

— Вот не понял сейчас. Шаст, ты недоволен моим отъездом? Так я могу остаться. 

— Арс, — Антон не может больше сдерживаться, и он нихуёво так пожалеет обо всём этом, но: — Веришь, мне похуй, поедешь ты или нет. Так что, пожалуйста, блядь, заканчивай со своими попытками в психоанализ и дай мне отдохнуть, пока Стас не припёрся. 

Арсений не отшатывается, не распахивает от обиды или злости глаза, не сжимает кулаки и даже не убирает руку с его колена. Просто смотрит. Долго, внимательно. Так, что Антону хочется или грубо отпихнуть его, или рассыпаться в сопливых извинениях, что-то из двух. Он не делает ни того, ни другого. Опускает глаза, угрюмо и слишком внимательно рассматривает свои руки, упакованные в привычную броню из металла и кожаных ремешков, цепляется взглядом за выбивающийся из общего ряда чёрный объёмный перстень — подарок Арса. 

Ира тоже дарила ему кольцо. Широкое, серебряное, с простенькой гравировкой и тёмным узором. Вполне в его стиле, Антон и сам купил бы такое. 

Он его и не носит почти. Сам не знает, почему, а Ира — и не спрашивает. 

Тишина в гримёрке давит на плечи, изматывает не хуже изнуряющих съёмок; раньше было как-то по-другому. Раньше, закончив со съёмками, они вчетвером могли часами сидеть здесь, выплёскивая остаточную энергию, болтать обо всём и ни о чём одновременно. А то и вовсе — бросали машины на парковке и шли в ближайший приличный бар, чтобы снять напряжение. Никто не сливался, никто не бросал компанию; они вчетвером держались друг за друга, потому что им было вместе — заебись. 

А сейчас — каждый сам по себе, и Антон в душе не ебёт, в какой момент это началось. Может, когда Арсений по пьяни признался, что немного даже скучает по театру; он, мол, обожает «Импровизацию» всем сердцем, но считает себя всё-таки актёром, а не комиком. А может, когда Дима сказал Серёге, что их всех уже заебала его грёбаная скрепка, сейчас имевшая облик фудтрака. Или, тоже вариант, когда среди них всех именно Антона Стас отметил, как самого перспективного игрока, именно его стал натаскивать на роль востребованной телезвезды. Всякое возможно. 

— Понятно, — наконец, после долгой паузы задумчиво тянет Арсений. 

Антон смотрит на него исподлобья, уверенный, что его сейчас или нахуй пошлют, или от души съездят по физиономии. Но Попов глядит на него с нечитаемым выражением лица, а взгляд у него — участливый, мягкий. Антону противно от всего этого. Он этого не понимает. Вот если бы Арс ему въебал за нелепые закидоны — это да, он бы понял и даже не обиделся. Только Арсений же не сделает этого — он, мать его, податливый, сука, и гибкий, как пластилин. Во всех смыслах. 

— Ладно, Шаст, смотри сам, — заключает Попов и, убрав руку с его колена — ноге без тепла становится неуютно, — поднимается на ноги. — У меня поезд скоро, поеду, наверное, вещи собирать... Но, если что, Антох, всё же запомни: если буду нужен, я близко — буквально на расстоянии звонка. Тебе нужно только набрать номер. 

— Ой, да вали уже, — морщится Шастун. 

Арсений усмехается, кивает отвлечённо как-то, отходит от него на безопасное расстояние. Походка у него теперь ровная, а выражение лица — безучастное. Злится, наверное. Или нет, хуй его разберёт. 

Арсений оборачивается у порога, улыбается подбадривающе — Антон смотрит, не мигая, — и оставляет его, наконец, одного. 

Вопреки всякой логике, Попова хочется догнать. Но Шастун остаётся сидеть на месте. 

Телефон снова подаёт признаки жизни, и на этот раз, вздохнув, он тянется посмотреть, что же там; как он и думал, Ира в очередной раз лёгкими намёками даёт понять, что ей бы хотелось, чтобы Антон вернулся домой пораньше. Намёк и впрямь изящный, невесомый — селфи Иры в новом кружевном белье и с бутылкой красного вина в руке. Фотка красивая, идеальный баланс между эротикой и пошлостью; у Иры отличная фигура, и сексуальные шмотки смотрятся на ней лучше, чем на манекене. Ира пишет ему: «Купила сегодня нам подарок, нравится?» И следом: «Скорее возвращайся, не могу сама расстегнуть лифчик». 

Антон вздыхает и отправляет в ответ анимированный стикер — мультяшная овчарка с монитора таращит на него свои жуткие глаза-сердечки. 

У Антона, блядь, даже не стоит. 

— Бля, Тох, извини, меня Слава задержал, — Стас вваливается в гримёрку, заёбанный и бледный от недосыпа, как и Шастун, но всё равно неунывающий и готовый на любые подвиги. — А чё, пацаны уже свалили? 

— Ага, — Антон убирает телефон в карман, поднимается на ноги, закидывает на плечо объёмный рюкзак. — Серёга обиделся, что ты нас кинул, а все с ним согласились. Я один у тебя такой верный. 

— Я это запомню, Хатико, — ухмыляется Шеминов. — Поехали, Соболев тоже скоро подвалит. 

Антон идёт за ним послушно, как привязанный, наслаждаясь краткими мгновениями покоя, когда можно ещё глядеть хмуро, поджимать губы и молчать. Скоро Стас включит камеру, и придётся опять тянуть губы в улыбке, щедро сыпать шуточками и как можно более свободно хохотать; Антон же ёбаное солнышко, оказывается. Он же, блядь, должен светить, тащить это дебильное шоу на себе. Соболь, конечно, мужик языкастый и бойкий, за словом в карман не полезет, но вряд ли ему будет настолько заебись, что Антону и стараться не придётся; это Шасту придётся устанавливать коннект. Илья Антону нравится, с ним всегда прикольно, лёгкий он в общении, ненапряжный, но сейчас Шасту как-то похуй — ведь Соболю же поебать, что Антон изнурён съёмками «Импровизации», что его сегодня били током, облили какой-то вонючей хренью и заставили наизнанку вывернуться на «Вечеринке», потому что, ну блядь, кто такие роли придумывает, они совсем упоролись там?

Просто у Соболя только этот вечер свободен, в следующий раз он сможет приехать и сняться у них в шоу только месяца через два, а это дохуя долго. Стас говорит, дорога ложка к обеду, и надо, мол, развивать «Контакты», пока люди хоть немного интересуются. Антону придётся собраться с силами и потерпеть. 

Ему это несложно. Он привык. 

Когда его сольная, так сказать, карьера пошла в гору, Антон сначала радовался, как ребёнок. Нет, первое время он, конечно, смущался и недоумевал, почему это именно его канал продвигает нацеленно, а остальных ребят — за пределами «Импровизации» — нет. Но потом Дима покрутил пальцем у виска, совсем, мол, сдурел из-за фигни загоняться, потом Арсений с энтузиазмом принялся рекламировать его проекты и даже первое собственное интернет-шоу, потом Ира сказала, что ему нельзя упускать шансы, пока известность сама плывёт к нему в руки. И Антон решил, что всё будет заебись. 

Так и было, честно. Ему в кайф была нежданно-негаданно упавшая с неба популярность; ему нравилась одна только мысль, что он, простой воронежский пацан, так всем нравится. Он был в восторге от того, что не надо больше соревноваться и пробиваться — сами пригласят на съёмки, сами предложат контракт. Ещё вчера, кажется, он в трусах прыгал по студенческой сцене в составе собственной команды КВН, а сегодня уже может позволить себе купить новенький и вполне приличный автомобиль, потому что московское метро уже в печёнках сидит, да и Ира зря, что ли, на права отучилась. 

Он путешествовал по проектам ТНТ, как самый заправский турист; его теперь знали, ждали, с ним здоровались за руку известные юмористы, у него в телефоне был личный номер Павла Воли и, более того, он мог даже Пашке позвонить, и тот взял бы трубку. Антон принимал участие во всех предложенных шоу, иногда один, а иногда с кем-то из ребят. Он забыл про отдых, кочевал с одной съёмочной площадки на другую — и без устали шутил, смеялся, на кусочки почти рвался, чтоб только оправдать, чтобы быть достойным. Родители им гордились, друзья поддерживали и радовались успехам, Ира довольно улыбалась, ласково поглаживала спину и целовала в плечо: держись, мол, я с тобой. 

Антон, честно, наслаждался жизнью. Снимался везде, куда звали, с удовольствием сидел в жюри между гастрольными турами. Даже среди всей суеты умудрялся урывать свободные недели, чтобы съездить куда-нибудь отдохнуть вместе с компанией или вдвоём с Ирой — он теперь зарабатывал достаточно, чтобы позволить себе увидеть мир и показать его своей девушке. Как мог, старался успевать ещё встречаться время от времени с Макаром и Журавлём, искренне переживал из-за того, что был занят и не смог помочь Диме с переездом. Изредка возвращался в Воронеж, чтобы навестить родителей, не забывал про нежно любимое шоу «Не спать»... 

...и бессовестно грешил, позволяя себе ошибку за ошибкой; ловил каждую возможность ускользнуть от любящей, женственной Иры, чтобы задыхаться от остроты неподдельного кайфа, лаская руками и губами мужское тело — стройное и поджарое, по-мужски жилистое, сильное. Принадлежащее, блядь, его коллеге и близкому другу Арсению Попову. 

Когда это случилось в первый раз, они оба были пьяны; Арсений тяжело переживал из-за разрыва с женой и дочерью, а Антон почему-то один был рядом. Арсений был ему другом, старшим товарищем, и Антон всегда восхищался им без утайки, ловил каждое его слово и сыпался с каждой шутки. С Арсением никогда не было скучно, он всегда был разным: то держал их всех на плаву, незаметно внушая каждому уверенность в себе, поддерживая и опекая, успокаивая в самые стрёмные минуты, то впадал в детство и становился отбитым на голову придурком, на которого без смеха и не взглянешь. Попов был человеком настроения — он мог ещё минуту назад освещать помещение яркой, беззаботной улыбкой, а спустя мгновение — закрыться и глядеть настороженно, и в такие моменты к нему лучше не подходить даже: язвить будет и огрызаться, из-за чего сам же потом и расстроится. Арсений с самого первого дня изо всех сил пытался встать с ними на одну ступень, психовал, когда не дотягивался — считал, что отстаёт уровнем от будущих коллег-юмористов. Антон заебался тогда объяснять, что призрачную дистанцию между ними Арсений придумал себе сам. 

Арсений был уникальным, он притягивал взгляды, даже не стараясь; с ним было легко ловить волну. Антону нравилось, что Арс всегда принимал на себя первый удар: шёл первым на сцену, не придумав и единой шутки, чтобы дать им время собраться и выдать что-то по-настоящему смешное, внимательно следил за товарищами по импровизации, чтобы, в случае чего, подхватить и вытащить, если шутка не задалась. Арсений выдавал порою по-настоящему ебанутые вещи, по-детски недоумевающе хлопал ресницами, когда ему, смеясь, говорили: ну ты и валенок, Арс. 

И оттого видеть его, разбитого и растерянного, с потухшим безжизненным взглядом и скорбно поджатыми губами — Антон же так привык к его тёплой дурашливой улыбке, — было невыносимо. 

Тем вечером Шаст не планировал ничего другого, кроме как поддержать и успокоить друга. Тем вечером, кажется, он случайно урвал гораздо больше, чем собирался, и получил в итоге друга с привилегиями. 

В первый раз было неловко, смущающе быстро и как-то без огонька даже. Они ограничились простой дрочкой, не заморачиваясь со всей этой постельной фигнёй вроде поцелуев, объятий и тому подобного. В тот раз это была не страсть даже, не на физическом уровне; они были вместе той ночью не из желания, а из нужды хоть какого-то тепла. Было неплохо; Антон даже не слишком-то терзался чувством вины из-за незапланированной измены Ире, а Арсений и вовсе предпочитал эту тему больше  не поднимать. Но за первым разом последовал второй, а за вторым — третий. В четвёртый раз Антон, серьёзно поругавшись с Ирой, позвонил Арсению уже намеренно. 

Арсений трубку взял. Сказал: 

— Приезжай, Шаст. Я тебя жду. 

И с тех пор как-то так всё и завертелось. 

Антон говорил себе, что с Арсом у них — несерьёзно, это и изменой почти не назвать; никто же никого не трахает, в любви не клянётся, планов не строит. У них не было ни свиданий, ни романтических встреч под луной — была только жажда какой-то эмоциональной перезагрузки, потребность в остроте, в чём-то запретном, ярком, пламенном и яростном. 

Арсению он, кстати, говорил то же самое, не желая врать и ненароком дарить надежду на что-то большее; Попов в ответ нетерпеливо кивал и с жадностью лез целоваться, уверенно запускал руки в чужие штаны и толкался членом в чужие ладони. 

Перед Ирой почти не было стыдно; в конце концов, Антон никогда не обещал ей, что у них — раз и навсегда. Жениться он не хотел, к детям не был готов. Ира понимала вроде. Понимала и не настаивала. Ей было достаточно того, что Шаст готов был ей дать, и она не просила о большем. 

Арсений тоже ни о чём не просил. Он ни разу не отказал, когда Антон выражал желание встретиться, иногда намекал на свою потребность сам. Но легко отпускал, когда Антон одевался, чтобы уехать. И никогда не просил остаться до утра. 

Такая жизнь, если честно, Антона устраивала; у него было всё, чего он только желал когда-либо. Была любимая работа, было дело, которому он мечтал посвятить всю жизнь. Были друзья, которые всё понимали и не обижались, когда у него не получалось выбраться с ними куда-нибудь в сауну и попить пивка. Были деньги, и потому ему, в отличие от большинства, не приходилось в чём-то себя ограничивать. Была известность, к которой он стремился, была гордость от того, что всё в итоге у него срослось, и не зря не спал ночами, не зря, очертя голову, бросался в омут, не зря рисковал и выворачивался наизнанку. Он всего добился.

Была красивая девушка, которая ждала его дома и говорила, что любит; Ира нравилась маме, хорошо ладила с его друзьями, и Дима про неё всегда говорил: Антох, тебе с ней повезло, смотри не проеби.

Был Арсений, к которому можно было сбежать на пару часов, и на какое-то время обо всём забыть, выбросить из головы всю ответственность и все обязательства. С Арсением можно было не думать о чувствах. С ним было можно сбросить одежду, закрыть глаза — и просто чувствовать. 

Всё в его жизни было, мать его, идеально. Пока Антон не начал потихоньку замечать то, чего не видели другие. 

Например, что он теперь гораздо сильнее уставал, чем прежде, и всё чаще не высыпался. Что работы, которой он прежде наслаждался и обожал до дрожи, стало вдруг так много, что он иногда не успевал не то, что отдыхать — не мог по-человечески пожрать и поспать. Что Серёга, планируя скромно отметить очередной удачный обмен, по-прежнему обсуждал будущее веселье с Арсом и Димой, но всё реже звал Антона, потому что Шастун, блядь, всё время был занят. Что Стас всё дольше отсутствовал дома, подолгу не виделся с женой и сыном, потому что помогал ему составлять графики, оценивать перспективы, выбирать достойные проекты и отметать в сторону самые дерьмовые. Что Иру всё меньше удовлетворяли купленные им подарки и запланированные для неё поездки на курорт — ей хотелось проводить время с ним, а не с его зарплатой. 

Что даже Оксана уже больше не их, а его менеджер.

Осознание ударило по нервам, и какое-то время Антон тупо топтался на одном месте, пытаясь понять, когда это произошло и что теперь, блядь, ему с этим делать. Каким-то, блядь, охуенно мистическим образом он тихонько откололся от единого целого, что именовалось «Импровизация», и поплыл по северным морям заёбанной от недосыпа ледяной глыбой, время от времени прибиваясь к знакомым берегам, чтобы по-быстрому отснять выпуски или отыграть концерты, а потом снова отчалить в другие водоёмы. Это, вдруг понял Антон, нихуя не так круто, как он думал. 

И самый лютый пиздец состоял в том, что он ни черта не понимал: то ли он ушёл так далеко вперёд, что друзьям его не догнать — да они и не пытались, — то ли, сука, безнадёжно от них отстал и теперь плетётся позади, уставший, и еле волочит ноги. 

Домой он возвращается в третьем часу ночи. К этому времени ему уже глубоко поебать на новые кружевные трусы Иры и на саму Иру, а вот купленное ею винище он бы с удовольствием уговорил, чтобы спалось крепче. 

Соболь — мужик, конечно, крутой, но ему похуй на «Контакты», и выпуск, как подозревает Шаст, будет откровенно тухлым. Как бы они ни старались — даже правила, блядь, усовершенствовали, — Соболь заскучал в первые же минуты, и Шаст его, вообще-то, понимает. 

Он в душе не ебёт, нахрен им вообще сдались эти «Контакты». Будем откровенны: таких вот второсортных сомнительных шоу в интернете — что конь наёб, и конкретно их проект не станет крутым только потому, что Шастун посветит там своим лицом. 

— Ты поздно, — сонно бормочет Ира, открывая глаза. 

Она, кажется, пыталась его дождаться; Антон, пробравшийся на кухню за стаканом воды, видел и свечи, и пустые — чистые, кстати — бокалы. Ира даже не переоделась, на ней то самое новое бельё и коротенький чёрный халатик, и она заснула на диване с телефоном в руке, а Антону стыдно, потому что на её последние сообщения он так и не ответил. Он бы извинился прямо сейчас, но, если честно, перед его мысленным взором стоит только кровать, так и манит, чертовка. Антон вырубается на ходу, у него дико трещит голова, а проснуться ему надо по будильнику, в семь. 

В ответ он только пожимает плечами и широко зевает. 

— Ты голодный? — спрашивает Ира с заботой в тихом голосе. — По-любому же ничего не ел. 

Вообще-то, да, в последний раз он ел по дороге из студии, они со Стасом  купили и умяли по шаурме. А потом нервничали, ожидая опаздывающего Соболева, а потом с техникой возникли неполадки, потом у Соболя разрядился телефон и пришлось брать перерыв на реабилитацию. Нормально поесть как-то не получилось, и в последнее время это было нормой. Антон не жаловался — хоть моментально скинул те лишние кило, которые набрал, когда Ира переехала к нему и принялась кормить домашней едой. Поз, вон, даже пошутил, что теперь не только ему надо думать о диетах. 

— Не голодный, — отвечает он, зевая, проходя в спальню и по-быстрому скидывая с себя одежду. На душ сил не хватает; он попросту падает в кровать и лениво заползает под одеяло. — Спать хочу, пиздец. 

Он почти равнодушно смотрит, как Ира скидывает с себя халат, снимает роскошное бельё, чтобы сменить его на обычные трусы и мягкую свободную майку. Раньше этого зрелища бы хватило, чтобы сонливость как рукой сняло; сейчас Шастун радуется, что Ира почти закончила и вот-вот выключит свет. Ему бы сейчас загнаться по мужскому самолюбию, но... похуй. 

Ира выключает свет, тихонько ложится рядом. Придвигается близко совсем, голову устраивает на его плече, а правую руку — на животе, аккурат над резинкой боксеров. И она вроде ничего не делает, но молчит — и даже дышит — с намёком как-то, и ладонь её сейчас там, где ему не надо, потому что Антон, блядь, хочет спать, отъебитесь от него, по-братски, дайте отдохнуть. 

Скрип кровати тактично скрадывает его едва различимый раздражённый вздох; Антон приподнимается, чтобы наклониться к девушке и легко, едва коснувшись, поцеловать пухлые губы. Хриплым от усталости голосом говорит: 

— Сладких, Ир. 

И поворачивается к ней спиной, удобно устраиваясь на боку. Слышит вдогонку тихое, с намёком на нежность и толику грусти: 

— Люблю тебя. 

И нечленораздельно согласно мычит:

— Угу. 

Того, как спустя всего минуту ласковые руки гладят его по голому плечу и аккуратно поправляют одеяло — чтобы спина не замёрзла, — Антон уже не чувствует. Ему остаётся спать всего четыре часа. 

Антон звонит Арсению на следующий же день. Не проходит и десяти секунд, как Попов снимает трубку, чтобы радостно прокричать: 

— Ша-аст! А угадай, кто по тебе охуеть как соскучился, а? Захар передаёт  привет, — пауза, а потом мягкий, хриплый смех в динамике: — Сам он подойти не может, он в дупле. 

Шаст моргает раз, другой, округляет глаза. Губы сами собой растягиваются в слабой ухмылке, и, блядь, вот почему он до сих пор никак не может от Арсения себя оторвать. Потому что, кажется, с Арсом душа отдыхает, хоть и брови в ахуе на лоб лезут. Он собирается спросить: «В каком, нахуй, дупле?!», но потом понимает, что не хочет знать. 

В соседней комнате слышен беззаботный смех, кто-то громко ойкает, а потом кто-то кого-то с досадой осаждает; Антон прикрывает за собой дверь, чтобы приглушить шум, и последнее, что слышит, это бодрый возглас Дины, которая требует, чтобы «Эй, а ну убрал лапы от моего йогурта!» А потом дверной замок щёлкает, и голоса превращаются в монотонный гул, не особо мешающий общению; хорошая, видать, звукоизоляция. 

Они сегодня снимают первые выпуски экспериментального проекта совместно с «Badoo», на участие в котором его подговорил Стас. Сериал, по оценке Шаста, довольно плоский, но Антону предлагают сыграть примерно штук двадцать главных ролей — если дела пойдут, то больше, — а он, если честно, всегда мечтал попробовать свои силы в качестве настоящего актёра, и это та возможность, которую он не собирался упускать. И, хотя «Badoo» неплохо так на нём нагрелся — сумма контракта не слишком-то грандиозная, а судя по качеству контента, сериал смотреть будут только ради глуповатой улыбки Антона, — он всё равно искренне наслаждается этим опытом, кайфует вовсю, отрывается на полную. Напряжение, усталость, гнетущий гнев, которые управляли им вчера, сегодня дают отдохнуть, и Антон хоть и не выспался ни черта, но вполне бодрячком. 

Только покоя не даёт грызущее чувство вины из-за того, как он оттолкнул вчера Арсения. Ему даже вспоминать больно о собственных словах. Вообще, перед Ирой тоже стыдно за вчерашнее поведение, но её он хоть нахуй не послал, так что... 

Поэтому свой перерыв он тратит на то, чтобы, ускользнув от съёмочной группы, набрать номер Попова, и первые мгновения глупо боится, что тот всё же обиделся и не возьмёт трубку. Но голос Арсения весел и игрив, он, кажется, искренне рад его звонку, несмотря на то, что Антон вчера с ним как свинья себя повёл. Шасту хочется, чтобы Арс лучше наорал или хотя бы сказал разочарованно: скотина ты, Шаст, и если ещё раз сделаешь, я тебе рожу распишу под хохлому. Может, хотя бы тогда он утешился мыслью, что получил заслуженно, по делу, и от этого стало бы немного легче. 

— Арс, — начинает он смущённо, неловко плюхается задницей на ближайший стул. — Слушай, ну ты... Арс, короче, я тебя вчера охуенно подвёл, и, бля... Арс, мне стыдно. Прости меня, реально, я сам не... 
 
— Эй, эй, Тох, притормози, — тон у Попова смягчается, звучит теперь проникновенно как-то, почти интимно. — Я вчера ещё понял, что ты не со зла, не парься об этом. Сегодня, я так понял, тебя отпустило? 

— Вроде как, — Антон надеется, что это правда. 

— Ну и хорошо, — он почти слышит в его голосе тёплую улыбку, и от этого почему-то становится плохо. — Расскажешь, что на тебя нашло вообще? 

Антон бессильно откидывается на спинку стула, угрюмо разглядывает собственный кроссовок. Клетчатая рубашка, в которую он одет, неуютно жмёт в плечах. Там, за стенкой, что-то ворчат ребята, и, наверное, перерыв вот-вот закончится, и Антону пора. 

Он вообще не хочет говорить о собственных загонах. 

— Значит, не расскажешь, — заключает Арс, правильно расценивая тишину на линии. — Ну, ладно, я напрашиваться не буду, храни свои тайны, Шастун. 

Кажется, Антон слышит где-то там приглушённый бубнёж Захарьина, и через секунду Арсений смеётся, отвлекаясь от телефонного разговора. Что-то отвечает шёпотом, а потом отчётливо, с улыбкой, в трубку:

— Ладно, Шаст, ты пиши, если что, мы тут за шмотками сейчас отчалим. Пока? 

— Арс, — Антон захлёбывается окликом.

— Ну, что?

Шастун молчит. Сглатывает нервно, шарит по карманам в поисках сигарет — бля, они ж остались в кармане собственной толстовки, — тяжело вздыхает. Сдаётся. 

В сотый уже, кажется, раз. 

— Когда ты планируешь обратно? — спрашивает тихо. 

Арсений где-то там, на другом конце, затихает, обдумывает. Затем Антон слышит, как он что-то тихонько говорит Захарьину, отходит подальше, затем, понизив голос, осторожно интересуется: 

— А ты спрашиваешь чисто из интереса, или... 

— Или. 

Попов молчит, задумчиво усмехается. Антон так отчётливо представляет себе, как он щурит синие глаза, размышляя, как кусает губы. И, наверное, опять расправляет на одежде невидимые глазу складки — он так всегда делает, когда нервничает. 

— Могу завтра вечером, — предлагает Арсений. 

Антон хочет облегчённо выдохнуть: «Блядь, да», но он не эгоист же, и не совсем вроде мудак, потому что: 

— Ты же только утром приехал!

— Шаст, — перебивает мягко Арс, молчит, затем улыбается, напоминает: — На расстоянии звонка. 

Шастун закрывает глаза. Ему сейчас так противно от самого себя, что хочется матом орать. Совершенно против логики тянет опять на Арсения наехать, выдохнуть требовательно: «Когда ж ты, сука, перестанешь быть таким идеальным, а?» Потому что иногда Арсений такой до усрачки хороший, что от этого тянет блевать, потому что Антону хочется на него равняться, хочется быть таким же, но он, увы, никогда до его уровня не дотянет. 

Антон вообще ничем не заслужил дружбу такого человека. 

— Не надо завтра, — стиснув зубы, давит он из себя. — Как приедешь, так и приедешь. Я завтра всё равно занят. 

— Ладно, — возможно, ему мерещится, но Арс кажется разочарованным. — Спишемся тогда? 

— Ага. На связи. 

Антон обрывает звонок, не дожидаясь ответа. И сидит ещё пару минут, тупо глядя в пол, не понимая, откуда в нём снова вылезла эта глухая опустошённость, почему опять голова трещит от усталости, почему так невыносимо хочется курить. 

Он обещал сегодня Ире, что вечером будет дома. Кажется, соврал. 

В дверь стучат, и Антон вскидывает голову, чтобы поймать смеющийся взгляд чернобровой красавицы Мадины; девушка лишь немного приоткрывает дверь, с любопытством косится на него.

— Антош, — улыбается она чуть смущённо, — мы готовы, ты скоро? 

— А я как пионер, — он с профессиональной лёгкостью натягивает на лицо широкую добродушную улыбку, хотя на душе скребут кошки, и скребут они, кажется, по только что насранному. — Всегда готов, когда не пьяный. 

Он поднимается на ноги, разминает плечи и шею, идёт к группе, которые уже настроили технику. Сейчас ему надо забыть о своих проблемах и выдать всё, на что способен, потому что то, что проект халтурный, не даёт ему права лентяйничать. А загнаться по собственным неприятностям можно и вечером. 

Он только урывает ещё минуту, чтобы написать Позу короткое сообщение: «Бро, я сегодня вечером к тебе, ок?» Ответа не ждёт — он ему и не нужен, Поз точно не против будет, — убирает телефон в рюкзак и занимает свою позицию, превращаясь в болтливого любителя тусовок, которого должен сыграть. 

Арсению в течение дня он больше не звонит и, тем более, не пишет. 

Его телефон тоже, на удивление, молчит. 

Съёмки проходят легко и быстро; Антон даже не сильно корит себя, отправляя Ире сообщение, что заедет сначала к Диме, а потом домой. Всё равно освободился раньше, чем планировал. По дороге заезжает в ближайший супермаркет и покупает большую шоколадку Савине — стрёмно являться с пустыми руками в дом, где живёт ребёнок. Катя к его приходу накрывает целый стол, улыбается приветливо, спрашивает, как его дела и почему так долго не заходил. И она святая женщина, потому что после роскошного ужина уводит дочь в другую комнату и закрывает за собой дверь, позволяя друзьям поговорить, наконец, спокойно, как и хотели. 

Антону спокойно в этом доме. Здесь всегда всё пропитано уютом и чем-то исконно домашним, тёплым; здесь не место злости и раздражению, здесь отдыхаешь душой. И Диман, когда дома, рядом со своими, становится совсем смирным, умиротворённым — смотрит невозмутимо, без напряга соглашается выйти на балкон покурить, размеренным движением тянет сигарету из пачки и щёлкает зажигалкой. И только теперь, отравляя собственные и без того прокуренные лёгкие, Антон позволяет себе признаться: 

— Я заебался, Дим. 

Поз не отвечает. Вопросительно глядит только, стряхивает пепел в простую банку из-под зелёного горошка — ну и чего, спрашивается, Шаст же сам дарил ему охуенно дорогую пепельницу. 

— Заебался, — уже более уверенно продолжает он, чувствуя, что вот сейчас пришло время, наконец, выговориться. — Это пиздец, Диман. Я уже не помню, когда в последний раз нормально спал. Да какое спал... Я ни пожрать, ни посрать нормально не могу теперь, каждый день почти расписан по часам. Нахуя оно мне надо, а?

— То есть, — медленно переспрашивает Поз, — ты истерики тут закатываешь, потому что в отпуск давно не ездил? 

— Бля, ну хоть ты ещё мне про отпуск мозг не еби, а? — Антон с досадой поджимает губы. — Ирка и так уже... Прикинь, последние недели две уже просит, чтоб я график изменил и освободил себе хоть дней пять. Хочет, блядь, на отдых слетать... Как будто это легко и просто!

— А что сложного? — Дима с сомнением качает головой, легко тушит сигарету о края банки и опускает в неё окурок. — Ты, уж прости, не Киану Ривз, чтобы вот прям совсем никак, и снимаешься вот вообще ни разу не в блокбастере. Что там у тебя, Шаст? Сериал про свиданки? «Контакты» твои? Ну так там строгих временных рамок нет, можно и перенести, неустойка тебе не грозит. Техничка у нас как раз через неделю. У Соболева тебя ждут через месяц только, Ивлееву мы уже перешагнули. Всё остальное тоже не критично, уж точно не настолько, чтобы ты, бедняга, загнался вусмерть. Поговори со Стасом и Оксанкой, перенеси всё на чуть позже и лети. Что тебя останавливает? 

— Лети, ага, — Шастун затягивается в последний раз и тоже выбрасывает свой окурок, секунду тупит, пытаясь решить, хочет ли он ещё одну сразу. Не хочет; Дима толкает балконную дверь, впуская их в тёплую квартиру. — Легко сказать, Поз... Знаешь, куда Ирка на этот раз хочет? В Грецию, блядь! Нормально, а? Как будто мы жить не сможем, если не увидим грёбаные Афины, ебучий Крит и Колизей. 

— Колизей — это в Риме, Тох. 

— Да хоть где, блин, похуй уже. 

Они снова садятся за стол, и Антон угрюмо смотрит в свою тарелку; на самом краешке тихо умирает недоеденный кусок ветчины. Дима, не спрашивая даже, достаёт откуда-то небольшой прозрачный графин, Антон молча кивает — собрание анонимных алкоголиков объявляется открытым. 

— Ты ведь не из-за Греции бесишься, да? — проницательно выдаёт Позов, разливая виски по стаканам. 

У него в холодильнике даже находится лёд. Ну просто не человек, а золото. 

Антон горько ухмыляется, тянется своим стаканом чокнуться с Димой и делает первый глоток — ядрёная, сука, вещь, обжигающая. Хорошо. Ему как раз сейчас это надо. 

— Как у вас с Ирой-то? — так и не дождавшись ответа, снова пытается Дима. 

И опять, телепат чёртов, бьёт в самое яблочко. 

— А заебись, — он равнодушно пожимает плечами. — Круто живём. Не помню уже, правда, когда в последний раз трахались, но это же, блядь, не важно. Да и когда нам выделить время на секс, если я домой приползаю полудохлый, и вот веришь, Поз, вообще ничего не хочется, вот никак. Она мне вчера знаешь, чё прислала? Ща покажу. 

У Антона не возникает и доли сомнения — он вообще не задумывается об этической стороне вопроса, если честно, — когда он вытаскивает свой телефон и несколькими кликами находит нужный диалог, листает вверх, пытаясь найти фото. Находит, выводит на весь экран и с пустым выражением лица протягивает телефон Диме. Поз послушно тянется поближе, чтобы рассмотреть. А потом поднимает на него тяжёлый, колючий взгляд. Молчит. С упрёком молчит, блядь, укоризненно. 

И только тут Антон понимает, что сделал, и ему бы устыдиться, ему бы врезать себе по морде за то, что такие фото своей девушки другу показал, но... 

— Дебил ты, Шастун, — сообщает ему Дима, и от укора в его тоне действительно хуёво на душе. — Чтоб в последний раз это было, понял? Если отношения тебе важны, уважай свою женщину, будь так добр. Ира тебе бы за такое яйца открутила. 

— Да ну, — и вот оно, опять приползло; Антон чувствует, как сникшее было раздражение снова грызёт рёбра изнутри. — А вот честно, Дим, чё ты тут не видел, а? Она же, блядь, в сеть выложила фотки и похлеще, и на тех снимках тортов, блин, больше, чем на ней одежды. Я даже представлять не хочу, сколько мужиков на эти её фотки подрочили, а ты меня хуесосишь за это вот. 

— Всё равно, — Дима, судя по выражению лица, ничуть не изменил своего мнения. — Больше так не делай, Тох, серьёзно, это не круто. Вот ты мне — лучший друг, но можешь ты себе представить, чтоб я тебе вот такую фотку Кати показал?

Антон раздражённо стискивает зубы, сдерживает желания послать Поза нахуй со своими нравоучениями. Моралист хренов, посмотрите на него. Шаст ещё помнит, блядь, как когда-то они вместе и со спокойной душой обсуждали, кого из первого состава «Виагры» охуенно было бы выебать. Макар бы вот, если б Шаст вот так же, не подумав, ему засветил этот снимок, только одобрительно хлопнул бы его по плечу, может, пробасил бы поощряюще, мол, обалденная у тебя девушка, молодец, Шаст, что такую нашёл. 

С другой стороны, Дима женат давно уже, в Кате души не чает. А уж когда у него родилась дочь, и вовсе переменился. Хуй его знает, может, и Антон бы иначе на жизнь смотрел, если бы у него девчонка родилась. 

— Ладно, проехали, — ворчит Поз, вздыхая. — Ну, прислала она тебе фотку, и чё? 

— А ни чё, бля, — огрызается Антон, нервно крутит на пальце перстень с чёрным агатом. — У меня не встал даже. Раньше, пару лет назад, я бы уже притворился больным и помчал к ней на всех парах, как скипидаром ошпаренный. А сейчас... Пиздец, Дим, стрёмно всё это. 

— Стрёмно, конечно, — Позов закатывает глаза, одним глотком допивает содержимое своего стакана. — Это ж какая трагедия, Шаст, так уработаться, чтобы хер не стоял. Прям беда. 

— Да ну тебя. 

Антон разочарованно хмурится. Дима его не понял, ну конечно. Впрочем, чего тут глаза таращить, как кому-то его вообще понять, если он сам себя не понимает. И так его всё это заебало, кто бы знал. Так надоело уже огрызаться и грубить в ответ на дружеское участие, так хочется опять кайфовать от работы, как раньше. Так хочется, чтобы всё стало, как было года три назад. Пусть тогда он и не был ещё на таком подъёме, но... Зато был искренне счастлив. 

— Антон, ты ко мне за правдой приехал? — нетерпеливо спрашивает Дима. Щурится задумчиво, а потом, дождавшись хмурого кивка, отбирает у Антона стакан с последним глотком. — Так вот тебе правда. Не знаю, чего ты так хиреешь, вроде и раньше мы не лентяйничали, но ты, брат, слегка перегорел. Ира твоя права, отдохнуть тебе надо. Поэтому собирайся и чеши домой, поцелуй свою девушку, покрепче её обними и ложись спать. Отмени на завтра все планы, ну или хотя бы перенеси их на вторую половину дня, выспись хорошенько. А утром, блядь, вспомни, что у тебя есть и член, и шикарная девушка, и потрахайся уже нормально, заебал ныть. А потом, да, всё-таки поговори со Стасом, подумайте вместе, как вам всё состыковать, чтоб ты с Иркой хотя бы на неделю смог слетать куда-нибудь отдохнуть. Пусть не в Грецию, но хоть куда-нибудь, где всё, как ты любишь: пляжи, солнце и жара. Понял?

Антон думает: вот вроде правильные вещи Дима говорит. 

Антон знает: нихуя, на самом деле, Дима не понимает. 

Не в работе же, в самом деле, проблема. И не в том, что секса давно нет — потому что, ну блядь, есть же секс, но чаще с Арсом, чем с Ирой. И не в Ире дело. Даже, блядь, не в Арсении. 

Проблема тут в Антоне. И её ни недельным отпуском, ни сексом не решить. 

Телефон Поза, лежащий рядом на столе, оживает вдруг, беззвучно загорается экран; краем глаза Шаст видит всплывающее уведомление из Инстаграма. Поз скучающе открывает новое фото, смотрит пару мгновений, хмурится — а затем саркастично качает головой.

— В своём репертуаре, — хмыкает он. 

— Чё там? — почти безразлично тянет Антон. 

Дима отмахивается — погоди, мол, — ставит новой фотке лайк и что-то быстро пишет в комментариях. И только потом протягивает Антону телефон, чтобы показать только что опубликованное фото Арсения Попова. 

— Держи только руки над столом, — шутит, сука. 

Антон хмурит брови, разглядывает внимательно. На фото Арсений в примерочной; на нём обтягивающие чёрные брюки с множеством кармашков, ремешков и застёжек — и нет рубашки. Арсений невинно улыбается, красуется перед зеркалом, дерзко как-то щурится. Подпись под снимком гласит: «Сомневаюсь что-то, как думаете, стоит брать?» — и, на удивление, ни одного хештега. А чуть ниже комментарий Позова: «Не бери, ходи без штанов, так красивее». 

Дима по-доброму подшучивает, конечно. Арсений, разумеется, дразнит — а вот кого, его или фанаток, хер поймёшь. А Антону хочется немедленно найти этого модника и дать ему по шее, потому что... 

Потому что такой вот простой, хоть и чуть дразнящий, снимок волнует его куда больше, чем вчерашнее фото Иры. Потому что, если бы Арсений прислал ему это в личку, даже без подписи, к нему Антон, наверное, сорвался бы сразу. 

Сука, да что с ним, блядь, не так?

И нихуя, на самом деле, всё-таки Диман не понимает — потому что в нём нет и тени подозрения, когда Антон кивает вдруг, неловко прощается и начинает собираться восвояси. И нихуя Антон не понимает тоже. 

Не понимает, зачем, тепло пожелав малышке Савине и Кате доброй ночи, выходит из квартиры, игнорирует лифт и спускается по лестнице. Зачем замирает у раскрытого окна на лестничной площадке на третьем этаже. Зачем ищет в телефонной книжке знакомый номер — настолько, сука, знакомый, что известен наизусть. 

Зачем звонит, терпеливо выжидая один гудок, два, три, четыре... 

Зачем тихо, загнанно просит, едва адресат снимает трубку: 

— Арс, я... — отрывисто, измождённо.

И молчит. Слышит добродушный, понимающий смешок в динамике. 

— Завтра приеду, — говорит Арсений мягко. 

И в голосе его звучит робкий вопрос. Антон не понимает, зачем он спрашивает — Арс же всегда всё понимает раньше, чем он. Шастун по-прежнему думает, что не заслужил такого друга, который не только обещает, но и на деле готов сорваться к нему по первому же зову. С которым можно дурачиться по-детски, с которым будто крылья вырастают за спиной. С которым можно сорваться с места в один миг, умчавшись на поиски веселья, или пролежать весь день в обнимку на диване. С которым можно всё. 

Ему нельзя завтра в Москву. Завтра у Антона никаких съёмок — только встреча со Стасом и Оксаной. У него будет свободен почти весь день, и, по-хорошему, этот день Антон обязан провести с Ирой. 

— Да, — соглашается он, прикрывая глаза. Трёт ладонью лоб, нервно зачёсывает назад упавшую на лицо чёлку. — Приезжай. Я тебя встречу на вокзале. И, Арс... — прикусывает губу, сомневается, стоит ли говорить. А, к чёрту. — Надеюсь, ты купил эти штаны, — невольно улыбается. Добавляет мягко: — Тебе идёт. 

— Вот прямо в них и приеду, — с улыбкой обещает Арсений, зевает отчего-то устало, сладко, и прощается: — До завтра, Шаст. 

И кладёт трубку. 

Антон убирает телефон от лица, замечает пришедшее недавно новое сообщение от Иры. Хмурится, виновато открывает смс-ку, читает: «Конечно, только постарайся недолго там, я по тебе так соскучилась!» Сглатывает болезненный ком в горле. 

Арсений не сказал, что скучает. 

Антону, оказывается, не всё равно. 

У Арсения, кстати, мозги набекрень, он вообще весь из себя диковинный, непостижимый, фантастический какой-то. С приветом, не от мира сего; сейчас, например, Антон не способен двигаться, утомлённый яростными ласками и сокрушительным оргазмом, он даже думать не хочет о том, чтобы просто встать, не говоря уже о том, чтобы сходить в душ. А что делает Арсений? А кто бы мог подумать, блин — Арсений выводит пальцами простенькие фигурки, подозрительно напоминающие очертания члена, на вспотевшей ладони Шастуна. 

Вообще, наверное, Антона охуенным сексом пришибло не по-детски, потому что таким умиротворённым и шёлковым он себя давно не ощущал; чуть заметно улыбаясь, он из-под полуприкрытых век наблюдает за Арсением. Попов кажется по-настоящему увлечённым — ему плевать на их общую наготу, плевать на пропахшую потом и сексом постель, плевать на мокрое пятно под локтем. Он выглядит расслабленным и сытым; лёжа на боку, он аккуратно держит в своей руке ладонь Антона, а пальцами второй руки пытается проследить, наверное, каждую чёрточку: вот линия жизни, Шаст, а вот — линия твоего недотраха, и вроде она чуть покороче стала, тебе не кажется? Указательный палец Арсения касается чувствительной кожи едва-едва, чуть-чуть щекотно, а Антон каждый раз удивляется — и ведь не противно же ему. 

Уже давно не секрет — да он никогда и не пытался скрывать, чё уж там, — что у Антона постоянно потеют ладони. Сам Шастун считает эту особенность своего тела мерзковатой, Ира — не обращает внимания, а Арсений... Что же, Арсений не был бы самим собой, если бы не умел посмеяться над кем-то так мягко, что ему ещё и благодарными останутся. «Это хорошо, что у тебя ладони потные, — прошептал он давным-давно, задыхаясь, когда Антон впервые спьяну полез рукой к нему в штаны. — Смазка не понадобится». 

Арсений держит его ладонь по-хозяйски, гладит рассеянно и, в то же время, сосредоточенно, а Антон наблюдает за ним молча и вспоминает самую первую их встречу. 

Арсений тогда первым протянул ему руку, а Антон смущённо улыбнулся, качая головой: 

— Прости, — пряча смущение за добродушием, отшутился он тогда. — У меня потные ладошки. 

Арсений не скривился и не кивнул с пониманием. Арсений, блядь, улыбнулся широко, будто они с Антоном были охуеть какими заговорщиками, шагнул неприлично близко, коснулся плеча и вполголоса заверил, сверкая смешинками в ярких синих глазах: 

— Это ничего, — задорный смешок, а потом ни капельки не сконфуженное: — У меня же потные подмышки. 

«А у меня жопа вспотела!» — ворчливо добавил тогда ещё не знакомый ему Матвиенко, но Шастун, если честно, не особо обратил на него внимание. Он тупо стоял и недоверчиво улыбался во весь рот, как дебил, вглядываясь в сияющие плутоватые глаза Арсения. 

Наверное, в тот самый момент Антон понял, что он таких, как Арсений, никогда не встречал. Это был, вероятно, тот самый миг, когда Антону стало ясно, что ему никогда не постичь всего того, что творится у Арсения в голове. И это, блядь, точно было то мгновение, когда Антон для себя решил, что с Арсением их пути уже не разойдутся, чем бы ни обернулась их авантюрная затея с «Импровизацией»; что бы ни случилось, Антон просто не позволит себе упустить шанс стать другом такого человека. На Арсения тотчас захотелось стать похожим, хотелось на него равняться; он Антону показался чудаковатым, экзотическим и непредсказуемым. 

С той встречи прошли долгие годы, а Арсений так и не утратил привычки ставить его в тупик. 

И всё так же, как прежде, Антон не может — и не хочет, — ему врать. 

— У Ирки задержка была, — признаётся он хрипло. 

Арсений отпускает его руку. 

Он не выглядит удивлённым или растерянным, не округляет в шоке глаза. Просто смотрит, закусив губу. Не касается его больше, но и впечатления, будто зол или расстроен, не производит. Взгляд у него понимающий такой, мягкий даже, и под этим взглядом Антону хочется отвернуться, спрятать глаза, притвориться, будто изучают этим взглядом не его. Или сдаться, захлебнуться нахуй никому не нужной честностью, выложить всё, как есть, наизнанку вывернуться — и это ещё хуже.

— Поздравляю, — Арсений шепчет чуть сдавленно, едва заметно улыбаясь уголками губ. 

Антон отчаянно мотает головой.

— Не надо, — нервно смеётся он. — Оказалось, ложная тревога. Что-то с гормонами, теперь колёса пьёт какие-то. 

Вот теперь Арсений, кажется, удивлён; он вскидывает брови, недоверчиво как-то усмехается. 

— А ты... — начинает Попов и сразу же умолкает. 

Задумчиво, неуверенно мнётся, и Антон по лицу его читает невысказанный вопрос: «Ты расстроен? Или рад?»

Хорошо, что не спросил. Антон не хочет чувствовать себя сволочью; соврать он бы не смог. 

— Ну и зачем тогда ты мне рассказал? — определяется, наконец, Арсений. 

Отличный вопрос. Антон и сам хотел бы знать это.

Когда Ира, явно нервничая, сообщила ему о возможном затруднении, его, блядь, будто по голове кирпичом приложили. Стоял, как идиот, таращил круглые от шока глаза, пугая девушку, и додумался даже тупо переспросить: «Ты же пошутила, да?» Поз как-то рассказывал ему, что чуть в обморок не грохнулся от оглушительной радости и дикого страха, когда Катя сообщила, что он будет отцом. А потом собрался, взял себя в руки — и превратился, сука, в идеального будущего папашу; Катя во время беременности даже жаловалась, что ей и шнурки теперь самостоятельно завязать не позволяют. Антон тогда за друга был от души счастлив. Но у него и мысли не возникало задуматься о том, что, бля, завидую белой завистью, бро, когда-нибудь и я так по-еблански радостно орать буду.

В тот день, когда Ира оглушила его подозрением, Антон, блядь, испугался. Грудь сдавило паникой, и всё, что он мог тогда подумать, это: «Вот это пиздец, нахуй».  А потом пришло в голову, что, если так, то жизнь теперь изменится: придётся корректировать графики, чтобы чаще бывать дома, придётся жениться, придётся взвалить на себя тонну ответственности, и это — навсегда, до ебучей крышки гроба. Если так, то не будет отпуска где-нибудь в Испании — пока мелкий (или мелкая) не подрастёт, разве потащишь его (или её) с собой? Если так, то всё, пизда седлу и рулю, поломалась, бля, педалька — его вольная жизнь закончится, ведь будут теперь жена и ребёнок. 

Если так, то Арсения он потеряет. Арсения никогда не трогало, что он, вроде как, оказался в положении почти-любовника; они были друзьями, которые иногда спят. Но он точно разорвёт эту их связь, если сбегать к нему Антон будет не от своей девушки Иры, а от семьи. 

Если так, Антон и сам не позволит себе развлекаться с Поповым (и с кем угодно ещё), пока дома будут ждать жена и ребёнок. 

«Только не это, пожалуйста, блядь», — мысленно молился он тогда. И чуть на колени не упал от облегчения, когда Ира сделала тест и сказала — не в этот раз. 

Антону до сих пор отчасти от самого себя мерзко и противно. Он повёл себя, как козёл, и хотел бы сказать, что в следующий раз будет готов; в следующий раз он сделает всё так, как Ира заслуживает, и станет тем, кого его ребёнку не стыдно будет назвать папой. 

Правда в том, что Антон надеется: не будет следующего раза. Он пока этого не хочет. Не готов. 

— Не знаю, — признаётся он. 

Арсений молчит. 

Антон тяжело вздыхает; сука, испортил атмосферу, ну кто его просил. И промолчать теперь — никак, слова так долго томились в нём, целую вечность, кажется, тянули ко дну и царапали душу, желая быть услышанными, что теперь сами рвутся наружу. Он тогда никому не сказал — то ли боялся, что если озвучить всё, то это сразу станет правдой, то ли надеялся, что и не придётся никому говорить. Обошлось, к счастью, но легче почему-то не стало. Тревога всё так же грызла сердце и мысли, и унять её уже не получалось. Хотелось поделиться с кем-то — хоть с кем-нибудь, — да только не с кем. Мама бы, расскажи он ей, наверное, расстроилась, что тревога ложная; она давно намёками кормила, что Антону с Ирой пора бы уже задуматься о детях. Диме рассказать хотел, да не смог — язык не повернулся. 

И только с Арсением его уязвимая честность нашла выход, повисла между ними в тишине — безопасной и уютной. 

— Я не знаю, Арс, — повторяет Антон, бессмысленно глядя в потолок; подбирать слова не приходится, слова сами липнут к языку. — Я, блядь, дышать не могу, ощущение, что меня тупо кроет каким-то пиздецом, а откуда он упал, не пойму. Мне когда Ира сказала, что у неё задержка, я... 

— Запаниковал?

Арсений смотрит с пониманием таким. И улыбается печально как-то, мягко. Будто и правда понимает. 

— Запаниковал? — с надрывом хрипит Шаст и, сглотнув, качает головой: — Да я пиздец как пересрал тогда, Арс. Сорвался в аптеку за этим блядским тестом. Стою у витрины, руки трясутся, как у пьяного, а девчонка за кассой смотрит на меня так, будто я у неё презервативы купить отказался, а теперь вот прибежал с горящей жопой. Не знаю, как я вообще не поседел, пока Ирка в ванной была, а как вышла, я по лицу её понял, что, сука, обошлось, можно расслабить булки. 

Попов ухмыляется, явно сдерживает смех — представляет, наверное, как Шастун бледным трупом топтался у витрины с тестами. Антон бы тоже посмеялся, если бы воспоминания о пережитых волнениях не были ещё свежи в памяти. И если бы не взгляд Иры, каким она наградила его, показывая тест с одной, слава богу, полоской. Ира смотрела облегчённо и, в то же время, немного разочарованно. Антон не хотел представлять, каким был бы её взгляд, если бы она предъявила ему две полоски. 

— Арс, — в горле сухой комок, приходится сглотнуть, чтобы продолжить. — Арс, я таким козлом  себя чувствую. Ирка меня потом спросила, мол, а если бы она забеременела, я бы обрадовался? А я стою и мычу, как дебил. Так и не смог ответить. 

— Не смог? — проницательно спрашивает Попов. — Или не захотел?

Антон молчит. Всё и так ясно. 

Всё было ясно уже тогда, когда ему громом средь ясного неба прилетело трепетно-нерешительное: «Антон, у меня задержка», а прилива острой радости он не ощутил. Тогда, когда облегчение спасительной волной смыло клубившийся внутри ужас, когда он смотрел на Иру и не представлял её беременной его ребёнком, не мог представить её, в белом платье, рядом с собой у алтаря — хотя у какого, нахуй, алтаря, скорее уж, напротив массивной тётки с приклеенной к лицу улыбкой и с красной папкой в руках. 

Когда Антона, до этого мига безмятежно дрейфующего по жизни в поисках каких-то пока неизведанных берегов, вдруг щёлкнули по лбу, заставив встрепенуться и широко раскрытыми глазами оглядеться по сторонам. 

И выяснилось вдруг, что он, кажется, был наивным и беспечным, когда думал, что его нынешняя жизнь останется такой удобной навсегда. Что с Ирой они съехались, и следующего шага — свадьбы — ждут от них теперь друзья и родственники. Что никто из близких не знал, как сильно он заебался, насколько глубоко запутался. Что единственным безопасным островком, у которого можно пришвартоваться и немного отдохнуть, стал для него Арсений. И что если Арсения он потеряет — по той или иной причине, — то... 

Антон же не сможет без него. 

Арсений глубоко вздыхает, так и не дождавшись ответа, переползает ближе — и без смущения укладывает лохматую макушку Антону на плечо, а руку небрежно устраивает на голом животе; Антон невольно улыбается, чувствуя, как легчайшие искры возбуждения горячат кровь — ведь руку Арс, сука такая, держит прямо рядом с его членом, — но заводиться снова толку нет, в ближайшие как минимум пятнадцать минут у него тупо не встанет. Поэтому он чуть ёрзает, удобнее устраивая спину, и руку подсовывает под расслабленное тело прижавшегося к нему Попова, чтобы обнять. 

Арсений охуительно пахнет. 

— Ты не козёл, — мягко сообщает ему Арсений, поворачивает голову, чтобы игриво прикусить кожу на плече. — Ты просто слишком много на себя взвалил, и оно давит на тебя, я же вижу, — дышит глубоко, втягивая носом терпкий запах кожи, языком выводит короткую линию, дует на влажное место, чтобы потом коротко и ласково поцеловать. 

Антону уже не так-то просто контролировать сбившееся дыхание; пожалуй, у него всё же не возникнет проблем с тем, чтобы сократить перерыв перед вторым таймом. 

И всё же пока переводить их разговор в стоны ему не хочется; он наслаждается этим пугливым, застенчивым ощущением собственной уязвимости, слабости. Ему нравится, что он сейчас обнажён — во всех, блядь, смыслах, — и Арсения это не отталкивает ничуть. 

— Нихуя не получается, Арс, — говорит тихо, кончиками пальцев невесомо поглаживая обнажённую спину Арсения, от шейных позвонков вниз до поясницы, потом обратно. — Вообще же нихуя. Пиздец по всем фронтам. От работы сбежать охота на северный полюс, Иру, вот, стрессом измотал, что аж гормоны скакнули. Всех заебал, знаю же. Рычу на всех, даже на тебя, как дебил конченый, а сделать ничего не могу. Ну, вот что я за придурок? 

Арс поднимает голову, смотрит ласково так, улыбается тепло. И почему-то нельзя не улыбнуться ему в ответ. 

— Шаст, а давай с тобой в Шотландию съездим? — предлагает Арс. 

И глаза у него горят как-то наивно, по-детски даже, и улыбка смущённая, восторженная. Арсений вообще иногда — большой ребёнок, хоть и зовут его иначе. И, блядь, есть в нём что-то, что заставляет к нему тянуться, заражаясь его бешеным энтузиазмом, невольно проникаясь рождёнными в его непостижимой голове безумными идеями. 

Потому что в первое мгновение Антон не смеётся — позволяет себе представить их в этой самой Шотландии, богатой на исторические постройки и фантастические пейзажи. Арсений бы, наверное, все старинные замки облазил вдоль и поперёк, заставил бы фотографировать себя у каждой полуразрушенной стены и у каждой сохранившейся часовни. Зная Арсения, он даже нанял бы профессионального фотографа, чтобы устроить фотосессию в Эдинбургском замке с каким-нибудь ржавым ключом в руке. И наверняка бы подписал эти фото как-нибудь в стиле «Книга — ключ к знаниям, а замок Эдинбурга — ключ к Шотландии, и угадайте, кто здесь новый король?» Хотя нет, это Антон так написал бы, а он ведь сосёт в подписях и хештегах. А Арсений — виртуоз, он бы изъебнулся и придумал что-нибудь куда более заковыристое и каламбуристое. И ведь парадокс — Антон бы с удовольствием помогал ему со всеми его чудаковатыми безумствами. 

— Погоди, — нервно усмехается Антон, облизывает губы. Сердце отчего-то колотится в груди. — Ты имеешь в виду, типа, вдвоём? 

Попов весь расцветает. Кивает согласно, начинает ворочаться, чтобы высвободиться из-под обнимающей его руки. А потом поднимается и, как ни в чём не бывало, садится задницей Антону на живот, руками опираясь ему в грудь и ноги широко расставив по обе стороны от тела. Шаст ошалело моргает, инстинктивно руками сжимает чужие бока, глядит, не отрываясь, очарованный видом: у Арса улыбка шальная, глаза тёмные, и взъерошенная чёлка как-то призывно спадает на лоб. Охуенный он, правда. 

— Ну, давай, — просит Арсений и, подумав, принимается вдумчиво массировать его плечи и грудь. — Там столько всего посмотреть можно, Шаст, а какие там замки и дворцы! Тебе отдохнуть надо, и я не откажусь, как раз и совместим приятное с полезным. И озеро Лох-Несс посмотрим, может, повезёт, и с милашкой Несси поплаваем наперегонки, а? 

— А Ире я что скажу? 

— Ну, — Арсений как-то меняется в лице, во взгляде проскальзывает искра неуверенности. — Я так понял, ты уже не особо держишься за эти отношения, так что...
 
— Так что? — Антон недоумённо хмурит брови, поджимает губы. — Предлагаешь мне с ней расстаться и улететь с тобой в Шотландию искать мифическое чудище?
 
Арсений морщится, замирает, смотрит пристально, взволнованно. Кивает. 

И имеет в виду, конечно, не Шотландию. 

Антон испуганно округляет глаза. 

Слово «нет» застревает в горле, обронить его в пугливую тишину — страшно, оно обожгло бы нёбо и язык, в кровь изодрало бы нежную кожу губ. И Арсений смотрит так, как не смотрел никогда раньше. А Антон же не дурак. Он внезапно понимает, что это значит.

Сказать «да» не получается. 

В глазах Попова — немой вопрос, и Антон просто не может ответить на него сейчас. Поэтому  он резко поднимается, садится на кровати, теснее прижимая к себе Арсения, и целует нетерпеливо и яростно, мысленно умоляет: «Пожалуйста, молчи». Попов в его руках вздрагивает, но сразу же покорно расслабляется, позволяет опрокинуть себя на спину и с готовностью ногами обнимает за пояс. Кажется, забывает, о чём спрашивал; уж кому, как не Антону Шастуну, знать, что именно способно отвлечь Арсения Попова, за считанные мгновения увлечь его в игру и свести с ума. Арсу нравится, когда Антон подминает его под себя, нравится, когда его с силой вжимают в простыни, когда целуют бесцеремонно и развязно, почти принуждая отвечать. Арса от этого ведёт, как пьяного, у него взгляд мутнеет, а дыхание сбивается, он безропотно подставляется под ласки огрубевших пальцев и мокрого языка. Тянется всё ближе сам, цепляется за плечи со звериным отчаянием, и хорошо, что у него ногти острижены коротко, а то спину Антону пришлось бы прятать от чужих глаз. 

Арсений коротко стонет в поцелуй, трётся вставшим членом о чужой плоский живот и довольно мычит, чувствуя крепкую хватку на собственных бёдрах. А затем широкие шастуновские ладони опускаются ниже, по-хозяйски оглаживают ягодицы, пальцы скользят к до сих пор запретным территориям — Арсений разрывает поцелуй, тяжело дышит, недовольно мотает головой. Антон сметливо убирает свои пятерни выше; он, собственно, и не рассчитывал, просто слегка увлёкся. Он же помнит, о чём просил его Попов когда-то давно. Арс за годы не изменил своего мнения. Антон и не думал настаивать — ему охуеть как всё нравится и так. 

То, что между ними, неправильно и грязно; кожа Арсения на вкус солёная, а простыни под ними пропитались потом и спермой. Антону надо бы в душ, пора бы собираться домой, чтобы не вызвать подозрений у Иры, но их поцелуи слишком горячие, слишком глубокие и влажные, чтобы так просто от них отказаться. Арсений целуется охуенно, мастерски перехватывает главенство и сам же отдаёт его обратно, шумно дышит — Шастун околдован и пленён его отзывчивостью и увлечённостью; когда они вместе, Попов, кажется, поглощён процессом всецело, весь сосредоточен на удовольствии, своём и чужом. Наверное, поэтому Антон с каждым днём увязает в нём всё глубже. 

Его всё устраивает. 

Арсения, видимо, уже нет. 

Арсению, кажется, хочется большего. 

Антон не знает, чего хочет сам. 

Он затыкает ему рот самым надёжным, проверенным способом; в постели Арсений не любитель чесать языком — разве что в определённых местах, но там слова и не нужны. Он бессовестно отвлекает Арсения — и отвлекается сам; теряясь в восхитительных звуках, срывающихся с чужих губ, забывает о собственных сомнениях и страхах. Постепенно отпускает сковавшее тело напряжение, которое всё стекает вниз, к требовательно пульсирующему возбуждению. Не думает о том, что Арсений, кажется, только что нарушил их негласный уговор и предложил ему всё — по-настоящему. И сердце не скулит виновато и тягостно от того, что Антон к такому повороту совсем не готов. 

Зато может думать о том, что Арсений идеально под ним ощущается; пышущий жаром, твёрдый и сильный, такой жаждущий, пиздецки возбуждённый. Кайфует от того, как Попов вздрагивает и сорвано шепчет что-то явно одобрительное, едва пальцы Антона обхватывают его влажный член. Смакует каждый рваный стон, упивается каждой волной дрожи, пробегающей по телу. 

Может быть, любит. 

Не уверен. 

Да и, честно, сейчас — похуй. 

Арсений, вздрагивая и часто-часто облизывая губы, смыкает веки и позволяет себе сорваться спустя несколько минут после того, как Антон обхватывает ладонью оба их члена и, уткнувшись лицом в чужое плечо, принимается дрочить — яростно, нетерпеливо и жадно. Чужой оргазм ощущается остро и сухо; Арсения выгибает и ломает, ладонь Антона — мокрая от смазки и тёплых белёсых капель. Антону до собственной разрядки остаётся самую малость, вот сейчас, кажется, но... 

Попов отталкивает его, смотрит осоловевшими, сытыми глазами и облизывается. Резво сползает по постели вниз, неловко толкается коленями и локтями, что выглядит нелепо и смешно — Антону приходится застыть в неудобной позе на четвереньках, широко расставив ноги и руки, чтобы не придавить. Но это того стоит, потому что Арсений, не мешкая, обхватывает губами его член, берёт глубоко, чуть давится, но затеи не оставляет; длинными пальцами сжимает худую задницу Антона и тянет его на себя с явным намёком. В глазах мутнеет, в ушах шумит, а сердце в груди, кажется, пробьёт нахуй дыру в грудной клетке и с воплем покатится вниз, где слишком жарко, где от нетерпения поджимаются яйца, а ноги дрожат — вот-вот он не выдержит и рухнет, позабыв о комфорте парня. Он бёдрами толкается плавно, дуреет от ощущений и самого процесса; Арсений быстро приспосабливается к глубине и ритму, позволяя трахать собственный рот — он вообще, сука, мастер на все руки (и горло). И даже не отстраняется, когда Антон, ошалев от наслаждения, с вымученным стоном спускает прямо так — без предупреждения, толкнувшись слишком резко, глубоко. 

И уже потом, когда они расслабленно укладываются рядом, переводя дыхание, тихий вопрос рушит вязкую тишину и бьёт в самую суть: 

— Это значит «нет»?

Антон кусает губы, молчит. Повернув голову, умоляюще смотрит на Попова; Арсений улыбается как-то горько, проницательно, будто и не сомневался даже в таком исходе. Будто того и ждал, будто... 

Словно случая ждал, чтобы своего добиться. Или — не добившись, — добить. 

И «нет», и «да» — равноценно невозможны. Антон выбирает самый тупой ответ — строит под дурачка. 

— Арс, ну чё ты, какая, блин, Шотландия, — нервно ухмыляется, боится даже моргнуть. — Кто нас отпустит сейчас, ты о чём вообще. 

— Действительно, — вздыхает Арсений, отводит взгляд. Сам себе кивает. — О чём это я. 

А потом вдруг смотрит прямо в глаза — без тени упрёка, ни разу не гневно, пристально и серьёзно. Говорит тихо: 

— Тебе с этим жить, Антон. Подумай. 

И отдёргивает руку, когда Антон безотчётно тянется ладонью в стремлении коснуться, хоть как-то успокоить. Усмехается криво, тянется к телефону, вздёргивает бровь, поворачивая к Антону разблокированный экран. Время уже позднее. Антон слишком долго «играет с пацанами в футбол». Даже с тем учётом, что он заранее сообщил о намерениях после игры выпить в баре с ребятами из команды. Он никогда не оставался на ночь. 

Ему пора. 

— Арс, — выдыхает он сдавленно, в глаза смотреть не решается. — Арс, прости меня. Я не хотел, чтобы ты... 

И охуевает не на шутку, когда Арс заставляет его молчать, резко подавшись вперёд и целуя — с напором, но без языка, только лишь прижавшись губами к губам. И отстраняется сразу, улыбается, заметив ошарашенный взгляд зелёных глаз, круглых сейчас от недоумения. 

— Это мне за что? — шепчет Антон. 

Арсений качает головой. И улыбка у него отдаёт горечью. 

— А это не тебе, Шаст, — говорит искренне и просто. — Это для меня. 

Когда Арсений прижимается своим лбом к его, Шастун беспомощно закрывает глаза и обнимает — крепко, виновато. Арс больше ничего не говорит, только дышит размеренно и глубоко. А Антон дышать не может. 

В груди отчего-то больно — и сердце стучит, как будто спятило.
 
Когда Антон уходит, Арс — впервые за всё время, — захлопывает за ним дверь сразу же, а не стоит в проходе, провожая. 

Впервые Антону не хочется уходить. 

В конце концов, не происходит ничего, ну знаете, особенного. 

Молния в ясный день не ебашит с неба ему прямо в лоб. Слоганы с витрин и рекламных щитов не выстраиваются в ровное: «Антон Шастун, ты если туп, как дерево, родишься баобабом, и будешь баобабом тыщу лет, пока помрёшь». И чёрный кот не перебегает ему дорогу, злорадно показывая фак мохнатой когтистой лапой. Никаких, блядь, звуков Вселенной, никаких злоебучих знаков Судьбы. Ничего, что могло бы объяснить внезапное озарение. 

Просто когда Антон возвращается домой, Ира встречает его в зале. Она сидит на мягком угловом диване, её волосы неаккуратно собраны в пучок на затылке, а на лице — ни грамма косметики. Это и к лучшему; Антон морщится, вспоминая, как вчера по возвращении получил приветственный поцелуй, в результате чего сожрал помады больше, чем шавухи на всю неделю — нахуя, спрашивается, красить дома свой свисток? Это его первая мысль, а вторая: он давно — да никогда — не видел Иру такой опустошённой. 

Ира сидит на диване, зябко поджав под себя босые ноги, и в руках у неё смятые тряпки — любимая футбольная форма Антона. У него их много, вообще-то, он коллекционер; под формы разных футбольных клубов выделен дома целый отдельный шкаф. Но конкретно эта — самая любимая, на ней имя Шастуна, и обычно именно её он надевает, когда идёт погонять мяч. Ира молча поднимает на него взгляд, её пальцы конвульсивно как-то то мнут блестящую ткань, то разглаживают её на стройных коленях. Антон понимает вдруг, насколько же глупо проебался. 

— Ты ведь даже не скрываешься, — бесцветно роняет Ира. Опускает голову, отчуждённо разглядывает скомканную футболку. Добавляет тихо: — Раньше врал удачнее, видно было, что старался. Сейчас перестал. 

У Иры лицо бледное, а взгляд отстранённый. Глаза сухие — ни одной слезинки. Даже губы не дрожат. 

Она выглядит такой спокойной, словно они давным-давно договорились встретиться именно сегодня и именно здесь, поговорить вот именно об этом. Словно у неё было всё время мира, чтобы подготовиться. Она кажется почти скучающей — казалась бы, если бы не нервно дрожащие руки, терзающие несчастную футболку Антона. Её ладони с длинными тонкими пальцами выглядят непривычно голыми; Антон понимает вдруг, что с её левой руки пропал тонкий ободок золотого кольца с россыпью крохотных аккуратных камней — подарок Антона на вторую годовщину отношений. Кольцо не было предложением руки и сердца, оно шло в комплекте с кулоном и серьгами такого же дизайна. Серьги и цепочку Ира почти не носила. Кольцо не снимала никогда. 

Он не спрашивает, куда Ира дела кольцо — лежит ли оно на полке в ванной, смыто ли в унитаз вместе с мечтой о браке и семье. Язык будто прилипает к гортани, в горле давит от подкатившей к нему тошноты. Антон резко, шумно вздыхает, бессильно закрывает глаза. А когда открывает их, то смотрит на Иру обречённо, виновато. Сглатывает скопившуюся на языке горечь, подходит ближе. Ира не вздрагивает, когда он медленно, несмело садится рядом — ей будто бы всё равно, она словно и не заметила его присутствия. Антон — импровизатор по жизни, он может сейчас отвертеться, сочинить на ходу правдоподобную историю, если захочет. Но — нет. Он не будет оправдываться. 

Он, блядь, тоже от всего этого устал. 

— Ир, прости меня, — говорит тихо. — Я так перед тобой виноват. 

И как-то легче дышать после этих слов. Ему, но не Ире — её истина бьёт больно, наотмашь. Антону бы уберечь её от боли, хоть как-то сгладить нанесённый её гордости урон, но он не знает, как. Он, блядь, тупо не находит нужных слов — они все остались в небольшой и уютной квартире в Солнцево, в которой было так хорошо и которую он покинул с тяжёлым сердцем. Антон понимает, что такую сволочь, как он, ещё поискать надо; он только что вернулся домой, храня на коже жар поцелуев и ласк Арсения, а Ире, видно, надоело делать вид, будто она ни о чём не подозревает.
 
— Я хочу знать, — твёрдо говорит Ира. 

А по голосу слышно — не хочет. Думает, что должна, но, на самом деле, правда вовсе не нужна ей. Не нужна ни правда, ни оправдания. А нужно — чтобы не было так больно. И если бы Антон мог, он бы забрал её боль себе, с радостью потащил бы на себе это бремя, лишь бы хоть немного загладить свою вину. Это стало бы достойной карой за его эгоизм и опрометчивую самоуверенность. Но — увы. Пусть он и сожалеет безумно о предательстве, которое причинило боль  Ире, некогда любимой и определённо такого зла не заслужившей, это не отменит сути — Ире придётся пережить это самой. Одной. 

Антон, если быть откровенным, и сам отчего-то хочет всё ей рассказать. Объяснить честно, как так вышло. Сказать всю правду.  Зачем-то хочет описать, как рядом с Арсом у него словно открывается второе дыхание, поделиться сокровенным, что Арсений такой непредсказуемый и яркий. Что Арсений — его особенный секрет, и что врать Антон не любит, но о нём солгать не было стыдно — зато сейчас стыдно и горько признаваться. Что у Арсения пронзительные глаза, удивительно живой, мягкий и переливчатый смех, искренняя и тёплая, сияющая улыбка. Антон отчего-то очень сильно хочет объяснить Ире, что они с Арсением — это не потому, что с Ирой плохо, а потому что без Арсения — не получается. 

Но Ире это знать не надо. Ей надо, чтобы Антон был честнее и порядочнее, чтобы ему и в голову не пришло никогда её предать, и тут уже вышел косяк. И ничего тут не исправить; остаётся лишь рвать себя в клочья, разламываться где-то внутри и шептать мысленно саднящему сердцу, что он позаботится о нём после, и — мучительно подбирать правильные слова. А со словами — плохо. Антон никогда не умел расставаться. Это всегда получалось у него само собой, почти без его участия. 

Вот как сейчас. 

— Пожалуйста, прости, — повторяет он с горечью. Опускает голову, дрожащими пальцами зарывается в волосы. Тянет, чтобы укол боли физической чуть отвлёк от огненных кинжалов терзающей его вины. Роняет пресное, ничуть не способное передать его скорби: — Я не хотел, чтобы так вышло. Не хотел сделать тебе больно. 

Ира шумно втягивает носом воздух, выпускает из судорожно сжатых пальцев его футбольные тряпки — они бесшумно соскальзывают на пол с её колен, — беспомощно обнимает себя руками за плечи. Молчит. Она не спрашивает, с кем именно он был — да и зачем ей задавать бессмысленные вопросы. Ира, думает Антон, давно уже всё сама знает. Непонятно только, зачем она так долго молчала и ждала — боялась ли убедиться точно, что её догадки верны? Надеялась ли, что Антон вскоре одумается и разорвёт постыдную связь? Или её — чем чёрт не шутит — на тот момент всё устраивало и так? На тот момент — пока всё не стало слишком серьёзно, слишком весомо и значительно. Пока он не начал осознавать, что к Арсению он едет не просто потрахаться, а — закрыть глаза, дышать полной грудью и, блядь, наконец-то перестать волноваться. Пока он не прочувствовал, что рядом с Арсением его всегда кроет — смутно тревожащее ощущение покалывает где-то под рёбрами, но всё равно будто крылья за спиной. Пока всё, незаметно для самого Антона, не стало по-настоящему. 

Арсений вот понял всё раньше него. Ира даже поняла. И только Антон безбожно тупит — стоит, будто неразумное дитя, в темноте, закрыв клешнями и без того крепко зажмуренные глаза, и верит, что, если он не видит проблем, то им его, такого охуеть как надёжно спрятавшегося, никогда не найти. 

— Самое хуёвое, — вдруг хрипло, тихо, отстранённо как-то шепчет Ира, — что у меня в Воронеже каждая собака знает, что я в Москву ради тебя уехала. Что ты меня с собой позвал. Гордятся, — она смеётся диковато как-то, болезненно. — А теперь мне нельзя обратно. Скажут, что вернулась с позором. 

Антон устало качает головой. Он, конечно, идиот, но не настолько — такой чушью его не обмануть. Иру ничуть не волнует сейчас то, что о ней подумают, что про неё скажут; она пытается думать о чём угодно, о любой малозначимой ерунде, лишь бы успокоить ворох действительно важных мыслей, от которых хочется кричать. Ира — такая; когда она чего-нибудь боялась, когда её что-нибудь сильно расстраивало, ей необходимо было чем-нибудь себя занять. Хотя бы ненадолго. И пусть сейчас будет гнусно со стороны Антона замалчивать проблему, но — Ира имеет на это право. 

— Не возвращайся, — просит он. Говорит искренне; решение приходит к нему молниеносно, озаряет тьму в голове ярким светом зажжённой лампочки. — Останься тут, в Москве. Квартира оплачена вперёд на три месяца, и, если хочешь, я буду оплачивать её и дальше. Если захочешь, я и деньгами тебя обеспечу на первое время. Пока не встанешь на ноги, ну, или... 

Замолчи, уёбок, не говори этого, не смей, лучше откуси себе язык. Это плохая идея, серьёзно, не смей позволить этому сорваться с твоего подлючего языка. 

— Или что?

Конечно же, Ира цепляется за именно ту оборванную мысль, за которую Антону хочется самостоятельно разбить себе лицо. Он не заставит себя договорить, не посмеет. Ему стыдно за одно только то, что его коротнуло и дёрнуло вообще задуматься — пусть и на долю секунды. Но, к счастью или к сожалению, за долгие годы Ира хорошо его изучила. Она его знает. Ему ей не соврать. 

Жаль, что он позволил себе забыться — и забыть об этом. 

— Или пока я не найду себе кого-то ещё, да? — голос её ломается; недоверие и обида искажают бледное лицо. — Ты думаешь, я такая, правда? Думаешь, я с твоей шеи перелезу на другую, побогаче и пожирнее? 

Ира смотрит на него опустошённо. Так, будто он её ударил. И даже не ладонью по лицу — что ему и в голову никогда бы не пришло, — а вот как мужика в подворотне бьют всей бандой: главное, его завалить, а там ногами запинаем. Вот так и Антон сейчас — провёл метафорический захват, одним слаженным движением уложил на лопатки и от души въебал ногой под рёбра. 

Только вот Антон, сука, так не думает. Никогда не думал. Ира — девочка не из корыстных, не из тех, кто ведётся на деньги. По ней так сразу и не скажешь, но она девчонка простая, надёжная. Она не устроилась на работу в Москве не потому, что не захотела, а потому что, ну, если Шастун зарабатывает достаточно, чтобы обеспечить их обоих, то хули заморачиваться? Хорошая она. Поэтому он, блядь, не думает, а уверен — она одна долго не пробудет. Встретит кого-нибудь, кто будет порядочнее Антона и умнее. Кто её оценит и не будет, как Антон, путаться с мужиком. Выйдет когда-нибудь замуж и будет счастлива, и об Антоне Шастуне, чтоб его, перестанет вспоминать.
 
Как когда-то это сделала Нина. 

От этой мысли становится необъяснимо легче — лёгкие заполняются воздухом, а не кровью, и уже не так хочется выкашлять собственное сердце. Ведь, действительно, сейчас вспоминается проще — когда расставались с Ниной, Антон думал, что она никогда не оправится, никогда не сумеет снова стать такой же доверчивой и по-девичьи хрупкой, какой была до него. Он думал, что Нину сломал — а она сломала железные оковы, тянувшие к земле, и взлетела. Зажила новой жизнью, встретила нового мужчину, полюбила снова — кажется, сильнее, чем любила Шастуна. И вышла замуж. Его тоже звала на свадьбу — он не пришёл. Зато фотографии видел — Нина там такая красивая, воздушная какая-то, сияющая. Кажется, счастлива. В тот момент и он стал немножко счастливее. 

Когда-нибудь и с Ирой будет так же. Когда-нибудь Ира решит, что, блядь, слава богу, что она от него, такого мудака и идиота, так вовремя избавилась. Тогда её шрамы перестанут кровоточить — а Антон освободится от вины. 

— Я никогда так не думал, — говорит он честно, смотрит открыто и глазами одними пытается молить о прощении. — Ты — охуенная, Ир. И заслуживаешь лучшего. Не такого, как уебан вроде меня. Я с тобой дерьмово поступил, а ты, конечно, не простишь, да я и не заслуживаю. Но хотя бы поверь, что я о тебе так никогда не думал. Я бы не посмел. 

Ира смотрит на него пронзительно, молчит, и вот теперь, блядь, её глаза влажные, хоть она пока и не плачет. Она и без косметики красивая, естественная какая-то, нежная и болезненно бледная, едва ли не прозрачная. Уязвимая. Такая одинокая и растерянная, и глаза у неё, как у выброшенного на улицу, под дождь, котёнка, не способного осознать, за что хозяин с ним так жестоко, почему больно пнул, почему оставил мокнуть в сырости и холоде, а сам ушёл, захлопнув перед носом дверь. 

Антон, блядь, не выдерживает. 

Похуй на то, что именно по его вине она страдает; похуй даже на собственную тянущую боль. Он двигается ближе, тянет руки, чтобы хоть так утешить — обнять, погладить по волосам, позволить выплакаться в свою толстовку — мешает только то, что пахнет она Арсением, — и разделить с ней её обиду и тоску. Но — Ире этого не надо. 

— Не трогай, — глухо, но уверенно говорит она.
 
Антон опускает руки. 

Что-то такое есть в её глазах, что позволяет ему ясно уловить сигнал — не подходи. Он за годы более-менее научился уже распознавать потайной смысл девчачьих обид, знаете, типа, когда она кричит: «Отпусти меня, урод!», а на самом деле хочет, чтобы её обняли и крепко поцеловали. Или когда говорит: «Не звони мне больше никогда!», а сама мечтает проигнорировать девять твоих звонков и ответить только на десятый. Антон, как лох последний, сотни раз ошибался с реакцией в такие моменты, но сейчас вроде как у него наблюдается прогресс. Сейчас он точно знает — не тот случай. Сейчас Ира не хочет, чтобы он к ней прикасался. Она скорее кастрирует его своим орудием пыток для ногтей — ну или как там эта хрень называется, — чем позволит себя обнять и утешить. 

Она имеет на это право. 

Потому что Ира заслуживает большего, чем просто отдающее фальшью клише в духе: «Дело не в тебе, дело во мне». Или: «Я тебя недостоин». Это же звучит как, типа, я тебя недостоин, поэтому сплю с кем-то другим, ага, Ирка за такое ему всечёт вообще. Правильно Антон сказал когда-то, все мужики — уроды. Только некоторые не внешне, а внутренне, и он один из них. 

— Самое обидное, — вдруг как-то потерянно шепчет Ира, — что я же ничего плохого тебе не сделала.

Смотрит широко распахнутыми глазами, и взгляд у неё беспомощный и непонимающий, будто она не может никак осознать, почему ей больно. Не заботясь о причёске, зарывается ухоженными руками в волосы, треплет и без того небрежный пучок. Оторопело качает головой, в глазах тускло плещется ужас — будто прямо сейчас видит перед собой собственную разрушенную жизнь, осыпавшуюся горьким пеплом к босым ногам, и пытается понять, в какой же момент всё у них пошло кувырком. 

— Я тебе ничего не сделала, Антон, — повторяет твёрже, и взгляд искренне удивлённый. — Я во всём тебя поддерживала, научилась ради тебя готовить, ушла с работы, уехала с тобой в Москву. Я никогда не была против твоего общения с кем бы то ни было. Ждала тебя из туров, месяцами ждала. Я, прости, не ебала тебе мозг, ничего не просила, не ставила тебе условий. Ничего не запрещала, ни в чём не отказала. Так почему, Антон? — держится ещё, всё ещё не плачет, но голос дрожит отчаянно. — Что со мной не так?

Антон отвечает ей грустным, виноватым взглядом. Болезненно улыбается, устало закрывает глаза. И кожей чувствует, как требовательно Ира жжёт его взглядом, как отчаянно ждёт ответа. А ответить-то и нечего.
 
Потому что с Ирой — всё так. 

Ира — красивая. Умная, хоть и умеет, когда нужно, прикинуться дурочкой. Добрая, отзывчивая, общительная и дружелюбная. Животных любит охуеть как сильно, но не фанатичка вроде тех, бешеных, которые за грубое слово против их питомца голыми руками убить готовы — Ира кота своего любит, заботится, но с лёгкостью может отвесить ему смачного такого поджопника, если он обгадит новые кроссы Антона или спиздит что-нибудь со стола. Ира не скандалистка и не эгоистка. Не поверхностная, не пустая. Любит читать и разбирается в живописи. Вкусно готовит и знает, когда можно лезть к парню за вниманием, а когда лучше просто сесть рядом и помолчать с ним вместе. Одевается модно, со вкусом — но не вульгарно. И никогда не прогибается, не молчит, если её не устраивает что-то — всегда готова стоять на своём, если ей это важно, и всегда имеет своё мнение. Она себя любит и в себе уверена. Антон всегда такими восхищался. И Ирой тоже восхищён был, шёл за ней, будто околдованный. Потому что с ней — всё так. 

Но Антону — его вдруг прошибает осознанием, — нужна вовсе не она. Ира, увы, не высокая брюнетка с отличной задницей. И зовут её не так, как надо. 

Не Арсений, блядь, Попов. 

Она всего лишь — не он. 

Вот что не так. 

И где-то рядом какой-нибудь голожопый ангелок наверняка сейчас должен забренчать на божественной арфе и гнусненько так пропеть «аллилуйя», потому что, блядь, Антон же наконец-то прозрел. И не понадобились знаки судьбы и намёки вселенной. Не пришлось даже на ромашке гадать. Надо было просто, сука, глаза продрать и включить голову. И понять, увидеть вовремя, что с Арсением у них — не дружба и не секс, а всё это вместе и в три раза больше. С Арсением у них — любовь. 

— С тобой всё так, — едва слышно шепчет, готовый, наконец-то, признаться вслух Ире и мысленно — себе. — Просто я его люблю. 

Ира сломлено закрывает глаза.

Да, она знала. 

Антон отупело как-то моргает, поражённый и убитый наповал собственным прозрением. Так долго в упор не замечать очевидного, это же надо умудриться, а. Он пустым взглядом смотрит на собственные руки — сука, почти голые, всего пара кожаных ремешков на запястьях, чёрный перстень Арса и скромное серебряное кольцо на мизинце.  Потому что он же, блядь, к Арсению ездил. Потому что Арсений, охуеть и не встать, из-за его звонка аж из Питера приехал. Просто потому, что Антон позвонил, а Попов обещал, что всегда будет на расстоянии звонка. 

Он так и сидит в прострации, когда Ира прячет лицо в ладонях и дышит глубоко, будто боится панической атаки. А потом всё так же молча поднимается, обходит Антона стороной и, не сказав ни слова, уходит в их общую бывшую спальню. Плотно закрывает за собой дверь. Тихонько, будто даже виновато как-то, щёлкает дверной замок. 

А за дверью — ни звука. 

Звуков ему и не надо. У него хорошо развита фантазия, он легко может вообразить, как Ира, прислонившись спиной к двери, беззвучно трясётся от рыданий, как по её щекам бегут молчаливые слёзы, как она жестоко и отчаянно кусает бледные, помертвевшие губы, чтобы не закричать. Как тихонько сползает на пол, обнимает дрожащими руками колени. И позволяет себе, наконец, сорваться — плачет горько, навзрыд, вместе с солёными слезами выпуская наружу обиду и боль предательства. Антон себе всё это представляет — и ему самому хочется свернуться клубочком на полу и рыдать. Или сесть возле двери и долго-долго просить прощения. Умолять, чтобы Ира позволила ему хоть как-то искупить вину; он готов сделать всё, что она попросит. Ему хочется всего этого, и даже больше, но — не просить о втором шансе. 

Умолять принять его обратно, клясться, что с Арсением покончит, он не станет. Для этого придётся соврать и Ире, и себе. 

Когда один человек выбирает другого — насовсем, на всю жизнь, — где-то там, по ту сторону взаимности, всегда есть кто-то третий. 

Третьему всегда больно. 

Ира не выходит из спальни, даже не отзывается, когда он тихонько стучит в дверь. Не слышно оттуда ни всхлипов, ни проклятий, когда он с искренностью и отчаянием смертника просит: 

— Прости, если когда-нибудь сможешь. 

Но, вопреки логике, ему дышать как-то легче, когда он аккуратно прихлопывает за собой входную дверь, оставив ключи от квартиры там, на столике, рядом с одной из своих банковских карт — пароль Ира знает и, если захочет, воспользуется, а если нет — похуй, Антону плевать, что будет с теми деньгами. Он выходит на лестничную площадку, закрывает за собой дверь — и чувствует, почти физически ощущает, как его отрезает от прежней жизни, будто за его спиной после каждого шага рушится земля, лишая последнего шанса повернуть назад. 

Антон не оборачивается. Спускается по лестнице вниз, игнорируя лифт — который, вопреки традициям, не обоссан и всегда работает, — двигается чуть заторможённо, словно оглушённый. Тянется бездумно за телефоном, выбирает в журнале звонков знакомый номер. Звонит. Звонит раз, второй, третий. Волнуется всё сильнее, ломается, но опять, будто от того зависит его жизнь, упрямо тычет пальцем на кнопку вызова — и ждёт. И слушает, ненавидя и боясь, длинные равнодушные гудки. Верит — Арс ответит. Арс же обещал: буквально на расстоянии звонка. 

Антон по дороге к Арсению звонит ему те самые девять раз, недоверчиво проклинает злоебучую иронию. Сжимается мысленно в клубок, но набирает номер в роковой десятый раз. Ждёт. 

Арсений не берёт трубку. 

Что же, думает Антон, иногда «на расстоянии звонка» — дальше, чем он может себе позволить.
 
Слишком далеко. 

А он сам — немного ближе. 

Антон ждёт Попова, сидя на лавочке возле подъезда его дома, и курит уже третью сигарету за последние сорок минут. Ему, если честно, довольно холодно, и он мокрый — совсем недавно опять прошёл дождь. Слабый совсем, но промозглый и продолжительный, мерзопакостный такой, и этого вполне хватило, чтобы успеть промокнуть и замёрзнуть, потому что идти и прятаться под козырёк — или, что логичнее, в машину, — Антону было впадлу. Нет уж, идите нахуй. Антон ждёт Арсения и не сдвинется с места, пока не добьётся своего.

Он курит вдумчиво, сгорбившись на лавочке и широко расставив ноги, без особого интереса разглядывая собственные белые кроссовки, которые стоили ему туеву хучу денег, а сейчас — как в жопе побывали; Антон не заметил, когда в первый раз вступил в грязь, а потом вообще собрал, наверное, все лужи во дворе. Ну и плевать.

Чувствует на себе пристальное внимание какой-то чем-то очень возмущённой девушки с коляской; смутно пробивается к осознанию мысль, что ей, наверное, мешает сигаретный дым. Скривив лицо в извиняющейся гримасе, Антон услужливо тушит сигарету в ближайшей луже — как раз рядом с правой ногой есть одна такая, — и ему, собственно, даже не жаль. Девушка его раскаяния не ценит, видимо, от слова совсем, только разворачивается и катит свою коляску со спящим ребёнком куда-то в  сторону своего подъезда. Антон безразлично пожимает плечами и, вздохнув, снова принимается ждать.

У него, конечно, есть ключи от квартиры Арсения — и нет, это ни разу не странно, если не задумываться, — но подниматься туда одному, без хозяина, Шастуну стрёмно как-то. Он лучше подождёт его вот здесь, на этой лавочке. И подумает немного — сегодня у него это получается на удивление хорошо, надо ловить момент.

Например, о том, что про эту небольшую, но уютную квартиру — которую Арс купил меньше года назад, — не знает никто, даже Серёга Матвиенко. Антон и сам узнал о ней, только когда Арс, конспиратор чёртов, оформил уже все документы и заманил его туда, чтобы отпраздновать новоселье вином, сексом и сном. В то время Шаст только обрадовался, что у них теперь появился свой угол, о котором не знает никто больше, где им никто не помешает. И даже не обратил внимания на то, что Арс выглядел грустным, когда сказал:

— Лишней не будет, Шаст, хорошее вложение. А как не нужна станет, я её Кьяре подарю на восемнадцатилетие. 

«Как не нужна станет» — это, видимо, когда между ними двумя всё уже закончится. Антон тогда не поправил его, даже не задумался о контексте, а сейчас хочет сказать, что, если Арс не прогонит его сам, у них ничего не закончится вообще. 

Никогда.

Антон вообще сегодня понимает очень многое, о чём ему не приходило в голову задуматься прежде. Например, его вдребезги разбивает резким осознанием, почему Арсений так любит свои «живые» сторис в инстаграме, особенно, когда гуляет где-нибудь один — они позволяют ему не чувствовать себя таким одиноким. Просто, видимо, когда вот так, ему удаётся обмануть себя иллюзией чьего-то присутствия. Будто кто-то есть с ним рядом. Будто кому-то с ним рядом — хочется быть, словно есть кто-то рядом, кому мысли и увлечения Арса важны и интересны. 

И Антон вообще не хочет задумываться о том, почему, стоило ему уйти, Арсению вдруг вожжа под хвост попала, и ему резко приспичило выйти на вечернюю пробежку. О чём он оповестил с помощью сторис всех своих подписчиков, включая Антона Шастуна. Одна лишь мысль об этом — и как-то хуёво на душе. Но всё равно спасибо, кстати, потому что на звонки Арс так и не ответил, сообщения проигнорировал, дома его нет, а другого способа выяснить, где же носит его роскошный зад, Антон ни за что бы не нашёл. 

Жаль, что через те же сторис он не может отследить примерный маршрут этого мамкиного марафонца, но ничего. Антон не гордый сегодня — его самоуважение не вынесло потрясений долгого дня и уползло зализывать раны. Давно пора. 

Время — давно уже близится к ночи. Темнеет; Антон, от скуки пнув оставленную кем-то смятую жестяную банку из-под газировки — он такой не пил, но вроде что-то вишнёвое, — тянется снова закурить. Сколько он уже здесь сидит, час? Может, больше. Или меньше. Ему как-то не пришло в голову глядеть на часы. Он ждёт терпеливо, смирившись со своей участью, не уходит, даже когда снова начинает лить дождь. Антон ждёт, пока холодная вода льёт за воротник, и пока мокрая чёлка липнет к лицу, пока он щурит беспомощно глаза из-за колючих стылых капель, что повисли на ресницах. Антон ждёт, пока Арсений набегается вволю и примчится домой, а тут он — весь такой красивый, мокрый и воняющий сыростью и табаком. Романтика, блядь, киношная. Как раз как Арсений любит. 

Телефон в кармане тихонько жужжит вибрацией — это, кто бы сомневался, @arseniypopov добавил новые материалы в свою историю. Антон смотрит и не знает, то ли побиться головой об асфальт, то ли засмеяться в голос — на видео видно только лицо и шею Арсения, и он тоже мокрый, тоже морщится от дождя и выглядит уставшим, но всё равно широко улыбается в камеру и фальшиво напевает: 

— Пусть и с неба льёт водица, Арсу дома не сидится, — мягко смеётся, довольный своими проделками, и продолжает: — По Арсу плачет психбольница, но так охота порезвиться! 

А потом, на секунду выпав из образа и оглядевшись с серьёзным видом по сторонам, снова глядит в камеру и дрожащим от холода тоном выдаёт: 

— Народ, у меня тут Бузова в наушниках, так что ничего удивительного, что я попал под дождь. Поэтому быстренько пишите мне, где у вас тут можно спрятаться и переждать ливень, я на вас надеюсь!

Антон пустым взглядом смотрит в экран, где уже начинается предыдущий ролик, который он уже видел. Ему не хочется даже думать о том, что Арс действительно собрался шляться хер знает где всю ночь. Он отказывается от мысли снова попробовать позвонить — вряд ли ещё один пропущенный звонок в дополнение к десяти предыдущим как-то понятнее намекнёт Арсу, что с ним очень хотят связаться. Зато Антон решает ответить на сторис Арса — может, хоть так его заметят. 

Он уже торопливо стучит по сенсорным кнопкам, набирая сообщение, когда слышит где-то неподалёку чьи-то лёгкие шаги и неразборчивую речь — но низкий, бархатный тембр голоса Антону пиздец как знаком. Антон вскидывает голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Арсений, весь мокрый, неторопливой рысью заруливает во двор. И останавливается как вкопанный, завидев Антона. 

Попов одет совсем не по погоде — на нём чёрные шорты до колена и серая майка без рукавов. И вся его одежда от влаги тесно прилипла к телу, мокрые волосы тонкими прядями льнут к лицу. Арс замирает, через секунду неуверенно и удивлённо улыбается — светло так, и Антон совсем не удивится сейчас, если от его улыбки планета волчком резво развернётся к солнцу, чтобы вечерняя тьма сменилась опять ярким днём. И вообще это несправедливо: Антон тоже мокрый и тоже замёрз, но он, наверное, похож сейчас на собаку сутулую, а вот Арсу можно хоть сейчас на фотосессию. Помнится, у него даже была такая — в воде и с идиотскими уточками. Ему вообще на удивление идёт вода. 

И с его появлением, что не удивительно, сразу же заканчивается дождь. 

— Ну ты и пиздабол, — говорит Антон тихо. — Подписчикам наврал, что будешь и дальше где-то шляться в поисках укрытия, а сам домой поскакал. 

Арсений довольно скалится, подходит ближе. Вытаскивает из ушей какие-то дохрена навороченные наушники, которым, видно, поебать на дождь, раз они ещё работают. А взгляд у него пристальный, испытывающий. Он даже не спрашивает, что Шастун здесь забыл. И почему не переждал ливень наверху, в квартире. Выглядит удивлённым, немного обрадованным, чуть-чуть испуганным. И охуеть каким уставшим — под глазами тени, улыбка сдержанная, осторожная. 

Антону вдруг становится спокойно. 

Он откидывается спиной на деревянную спинку лавочки и откидывает со лба мокрую чёлку. Смотрит внимательно, сдержанно, пронизывающе. Будто это не Арс сейчас домой вернулся, а Антон. Кто бы знал, что отпустить резко все тревоги и волнения  — из-за работы, будущего, усталости и страхов, — будет так легко. Он мягко, ровно улыбается. И так устал, что не хочется ничего объяснять. 

Арсений и сам не дурак. 

— Чего ты на ночь глядя попёрся? — хрипло только спрашивает он.
 
Арсений смущённо пожимает плечами. Правды не скажет, тут и к гадалке не ходи — Шасту интересно, что он придумает соврать. 

Попов проводит ладонью по мокрым волосам, мотает головой, будто пёс, только что выбравшийся из воды — от черноволосой макушки во все стороны летят холодные капли. Ухмыляется устало, говорит: 

— В моём возрасте, Шаст, уже не так легко жрать, как ты, и не терять формы. Мне, в отличие от тебя, приходится работать над собой, чтобы оставаться молодым и красивым. Да и не ты ли говорил, что мне надо подкачать жопу к лету? 

Шутка только кажется шуткой, и она слишком жалкая для Арсения Попова — Антону нихуя не смешно. Он не меняется в лице, только продолжает смотреть — не моргая и не отводя глаз. Понимающе смотрит, но отвечает изощрённо, умудрившись и правду сказать, и враньё его поддержать: 

— Всё нормально у тебя с жопой, мне нравится. 

— Спасибо, утешил, а то же я спать из-за твоих слов не мог, — Арс закатывает глаза. 

Антон не к месту кивает — не благодари, мол. 

Арс вздрагивает — от холода, наверное, — но подняться в квартиру не зовёт. Вздыхает — и всё напускное слетает с его облика, оставляя его до дрожи настоящим, уставшим и печальным. Уязвимым. Антону мало света — черты родного лица смазаны вечерними тенями, и не разглядишь, что там за искры горят в синих глазах. Зато вокруг — никого, только вон бродячая собака какая-то мимо пробежала — остановилась на мгновение, принюхалась и порысила дальше, словно поняла, что она тут лишняя. 

— Мог и позвонить, — отстранённо, с ноткой укора замечает Попов. 

Как будто не знает, что Антон звонил ему сто раз, зараза манерная. 

— Ты не брал трубку, — просто отвечает Антон. 

— Не брал, — эхом отзывается Арс, задумчиво как-то. 

А потом качает головой, подходит ближе, весь светится какой-то отчаянной решимостью. 

Взглядом держит — Антон отвернуться не смеет.  Смело заглядывает в глаза, вопросительно приподнимает брови. Спрашивает бесстрашно вроде:

— Зачем приехал?

Хотя по опущенным плечам видно — страшно ему, ни хрена он не такой храбрый, каким хочет казаться. 

— Ты знаешь, зачем. 

Антон виновато пожимает плечами. Улыбается; всё-таки мокрый и взъерошенный Арс — то ещё испытание. 

Арсений нетерпеливо поджимает губы. 

— Знаю, — даже не отрицает, вот же сучонок. — Хочу, чтобы ты сказал это сам. 

Антон молчит. 

Молчит не в том смысле, что сказать нечего. А просто потому, что слов так много, что сразу и не выбрать из них те самые, нужные и правильные, чтобы сказать сразу всё. Взгляд мечется то к напряжённому лицу Арсения — его сощуренным глазам и тонким поджатым губам, — то к мокрой майке, красиво обтянувшей торс и живот. И понимает вдруг — у него сейчас встал бы, если бы не билась тревожно в голове мысль: Арс же, наверное, ледяной совсем. Антон бы дал ему свою толстовку, но от неё сейчас никакого толку не будет; им обоим надо всё-таки наверх, в тепло. Если Арс его всё-таки позовёт. 

В конце концов, он выбирает самое-самое важное, роняет его в вечерний полумрак, смотрит открыто и болезненно искренне:

— Мне без тебя никак. 

Арсений взволнованно облизывает губы. Шаг вперёд, ещё один — Антон неподвижно и внимательно наблюдает за его приближением, — затем ещё два, быстрых и коротких. Останавливается рядом почти, рукой дотянуться можно. Мнётся с ноги на ногу, будто сам решить не может, чего хочет сильнее — прижаться покрепче сразу или сначала увести Шаста домой и дать им обоим обсохнуть и согреться. Арс дрожит — уже точно не от холода, — недоверчиво как-то, тихо говорит: 

— Антон, мне почти сорок, у меня больше нет времени ждать, пока ты созреешь. И если ты в чём-то уверен не на сто процентов, а потом одумаешься и дашь задний ход, то... 

— Арс, — хрипло, отчаянно, надрывно. Всё так же честно: — Я тебя люблю.

Попов очарованно моргает — пялится так, будто много раз представлял себе что-то подобное, а теперь понять не может, реально это или снова — сон. Улыбается несмело, но ярко, облегчённо — на лице Антона зеркалится такая же улыбка. Арс, вмиг расслабившись, будто оглушённый, медленно преодолевает последние крохи расстояния между ними. Подходит вплотную, смотрит пугливо как-то, как не положено смотреть почти сорокалетнему взрослому мужику, и светится весь. Он теперь смотрит сверху вниз, а Антону приходится запрокинуть голову, чтобы заглянуть ему в лицо. Арсений воровато оглядывается, прежде чем робко протянуть руку к лицу Антона и убрать прядь волос, прилипшую ко лбу — а вот Шасту, честно, похуй на то, кто их может заметить. Он руки кладёт на чужую талию уверенно, ладони сразу просовывает под мокрую ткань майки и ведёт дальше, устраивая их на чужой пояснице. Кожа там, на удивление, горячая — он блаженно прикрывает глаза, потихоньку отогревая руки, и позволяет себе тоже наконец-то расслабиться. 

И лбом прижимается к животу вконец растерявшегося Арсения, удовлетворённо выдыхает. Наверное, он мог бы вот так и уснуть — особенно, если Арс продолжит вот так вот бездумно гладить его по голове. Только по телу всё равно липкая, промозглая дрожь. От Арсения свежо пахнет дождём и чуть-чуть — пóтом. 

Он только вопросительно мычит, когда сверху слышится мягкий смех Арсения. Арс ласково треплет его по волосам, ведёт руками вниз — на плечи, гладит жадно, опять смеётся: 

— Ну и долго же ты запрягаешь, Шаст. Мог бы и предупредить, что ты немного гений, когда в первый раз меня трахал. 

— Я тебя ещё по-настоящему не трахал, — лениво улыбается Антон, не открывая глаз, лицом трётся о мокрый живот, и ему на удивление комфортно и почти тепло. 

— И не трахнешь, если сейчас отморозишь себе всё самое нужное, — заключает Попов. 

Антон отстраняется, с расслабленной улыбкой смотрит снизу вверх. Арсений с этого ракурса сниматься не любит — жутко стесняется, что мерещится несуществующий второй подбородок. И зря — он безумно красивый сейчас, вот такой: с растрёпанными мокрыми волосами и ясными синими глазами, с прилипшей к лицу счастливой широкой усмешкой и подрагивающими от холода голыми плечами. Попова снова бьёт дрожь, но он, очевидно, уже пришёл в себя — выглядит снова уверенным и самодовольным, деловито оглядывается, подмигивает одним глазом и тянет Антона за собой, без слов убеждая поднять свою несчастную, сросшуюся уже с лавочкой задницу и идти за ним. 

Антон, улыбаясь, идёт.

Он поднимается по лестнице — этаж ведь всего лишь второй, — следом за Арсением и не сводит глаз с расслабленной фигуры идущего впереди мужчины. Арс даже не оборачивается ни разу, чтобы поймать его взгляд — он уверен, что Антон не повернёт назад, — но, очутившись возле собственной входной двери, уголками губ улыбается и поджидает. Шарит лениво по мокрому карману в поисках ключа. Открывает дверь и, как всегда, пропускает Антона вперёд, только потом переступает порог и аккуратно запирает дверь. 

Антону хочется прижать его к этой самой двери и поцеловать — крепко, глубоко, до сведённых судорогой пальцев на ногах, до низких хриплых вскриков и онемевших губ. Ему хочется самому содрать с влажного тела Арсения надоевшую серую майку и согреть эту кожу самостоятельно — своими руками, губами, языком. Хочется забить на разговоры и даже на душ. Просто хочется. 

Но — успеется ещё. 

Поэтому он только с по-идиотски ласковой улыбкой наблюдает, как Арсений раздевается, стаскивая с себя мокрые вещи и ничуть не стесняясь своего обнажённого тела — серьёзно, хули смущаться, чего Антон там ещё не видел. Шастуна он тоже успел везде и рассмотреть, и потрогать, поэтому он без сомнений раздевается тоже, вздрагивая от пробегающей по телу дрожи — в комнате тепло, и разница температур ощущается остро. Они идут в душ вдвоём, и в этом нет никакого сексуального подтекста — слишком истощены эмоциональными гонками, слишком замёрзли и слишком — оба — наконец-то спокойны. Антон, конечно, позволяет себе распустить руки, но тоже в самом невинном смысле — обнимает Арса, гладит его спину, плечи, целует холодные губы, щёки, даже нос. И его колотит от того, как открыто жмётся к нему Арс — приникает весь, будто боится даже лишнего сантиметра между ними, тянется сам за поцелуем, жмурится от воды, попавшей в глаза, и от его рук ожогами по телу расходится тепло совсем не физическое, откровенно интимное. 

Когда они, согревшиеся и чистые, оказываются в постели, Антону совсем не хочется секса — ему, как воздух, необходима близость. Арсений понимает его без слов, понимает и не настаивает — секса у них и так было предостаточно, а вот так, как сейчас, не было ещё ни разу. Не было так, чтобы в обнимку, на широкой двуспальной кровати, и без слов обойтись можно, и вместо жарких поцелуев — тесно переплетённые пальцы рук. Арс, как кот, трётся щекой о его плечо, тепло выдыхает на голую кожу, молчит. Улыбается довольно и беспомощно. Антон всё так же молча прижимает его к себе крепко, наверное, даже слишком, но Арс не возражает.
 
Сегодня этого достаточно. 

— Ты же насовсем останешься? — тихонько шелестит голос Арса. 

В комнате тихо; свет погашен, и в темноте выражения его лица не увидеть никак. Антон ориентируется на прикосновения и оттенок нежности в голосе, понимает — Арс для проформы спрашивает, он ответа не боится. 

Шастун лениво улыбается. Поворачивает голову, чтобы ласково поцеловать тёмную макушку, удовлетворённо втягивает свежий аромат любимого шампуня Арсения — про него Арс когда-то со смехом сказал: «Такой классный, что смоет даже грехи». Их общих грехов шампунь, конечно, смыть не сможет, но им и не надо — Антон заранее готов гореть за них на адской сковородке, если здесь, на земле, Арсений будет грешить вместе с ним. 

— Не здесь, — шепчет он в ответ. — Нам надо будет подыскать нормальное жильё, твоя однушка для двоих тесновата. А так — да, останусь.

Арсений ворочается, недовольно фыркает — пусть не врёт, он ничуть не оскорблён. 

— Ну я же не знал, когда её покупал, что ты от Кузнецовой ко мне уйдёшь, — тянет он шутливо, а потом замирает и без тени юмора добавляет: — Ведь ты же, ну... Да?

Антон мрачнеет. На языке — привкус горечи и сладости одновременно; голову ведёт от близости Арсения, а сердце всё равно тихонько ноет из-за болезненной вины. Он не хочет задумываться о том, каково прямо сейчас, в этот самый момент, Ире — ему-то здесь, в этой постели и с этим человеком, хорошо, а Ира там одна. Преданная, одинокая, растерянная. Плохо — ей, но Антон всё равно крепче прижимает к себе притихшего Арсения, виновато мычит в знак согласия. И с сожалением признаётся: 

— Мы с ней так хуёво обошлись, Арс, пиздец просто. 

Арсений молчит долго. Потом тянет вдумчиво, медленно проводит раскрытой ладонью по голому животу Антона: 

— Мне, конечно, жаль, но... Я не буду притворяться, что сожалею. 

Ну, просто обоссаться про войну.

Не выдержав, Шаст позволяет себе короткий смешок, а затем уточняет:
 
— Тебе жаль, но тебе не жаль? Это как вообще, а?

— Ты меня понял, иди в жопу, — огрызается Арс. 

Антон ухмыляется. Смело ведёт рукой вниз по обнажённой спине, задерживается, чтобы помассировать поясницу, опускает ладонь ещё ниже, чтобы по-хозяйски сжать поджарый, упругий зад — Антон не врал, с жопой у Арсения и правда всё в порядке. 

— Схожу обязательно, — дразняще шепчет он. А затем озорное настроение иссыхается, и он снова с горечью вздыхает: — Да понял я, понял... И знаешь, мне тоже, с одной стороны, совсем не жаль, — расстроенно сникает. — Наверное, я мудак. 

— Да мы оба — те ещё суки, — философски замечает Арс. — Зато своё нашли. А я эгоист, я не стану жалеть о том, что ты мой. Она тебя, считай, брала в кредит. А я и так ждал слишком долго. 

А он и правда ждал. 

Ждал, пока Антон позволит себе заметить их общее друг к другу влечение. Ждал каждого звонка, чтобы сорваться и приехать, чтобы хоть так, на пару часов, а не вдали и навсегда. Ждал, пока Шаст перестанет тупить и окончательно прозреет. Долго ждал. С него достаточно. 

Слов подходящих для ответа не найти — Антон, честно, пытается. Целую минуту размышляет, средь вороха встревоженных мыслей выискивая ту, которая была достойна быть озвученной, и не находит ничего, кроме душевного мата да сопливого  «Как же я тебя, блядь, обожаю» признания. Поэтому он и не отвечает — словами. Зато решительно толкает Арса на спину и наваливается сверху, чтобы поцеловать крепко, отчаянно. И каждую искру эмоций в этот поцелуй вкладывает. 

Целует глубоко и лениво, томно, не пытаясь перевести этот поцелуй в прелюдию, а Арсений — отвечает пылко, увлечённо. Они, наверное, даже слишком увлекаются, потому что далеко не сразу слышат настойчивую вибрацию телефона Антона, брошенного где-то рядом с подушкой. 

— Не бери, — лихорадочно шепчет Арсений, отрываясь от его губ. — У нас тут момент, шли всех нахуй. 

Антон нетерпеливо кивает, снова тянется поцеловать, и, кажется, он всё-таки вполне способен сегодня ещё разок показать класс, но потом перед глазами щёлкает — и необъяснимая паника по нервам. Ему тревожно признаться в этом себе, но вина никуда не делась, и первая мысль — а вдруг случилось что-то? Он слишком многим нагло по головам прошёлся, чтобы продолжать это делать и дальше без стыда. 

Поэтому он, в знак извинения поцеловав коротко влажные губы Арса, игнорирует его разочарованный стон и тянется проверить. И недоумённо морщит нос: 

— Арс, это Поз. Он никогда не звонит ночью. 

Глаза давно привыкли к темноте, поэтому он может различить, как хмурится чуть недовольно, чуть взволнованно Попов. Как садится на постели, тянется рукой куда-то в сторону, чтобы включить настольную лампу с мягким приглушённым светом — оба щурятся от слишком яркого после тьмы света.

— Ну, возьми, чего ждёшь. 

Антон кивает. Не дав себе передумать, принимает вызов. И охуевает в первую же минуту, оглушённый и по-хорошему выбитый из колеи. 

— Шаст, блин, думал, не ответишь! — радостно смеётся Дима в трубку. — Короче, я тебе первому говорю, братан, только сегодня с Катей узнали: я, оказывается, уже дважды отец! 

Антон недоверчиво таращит глаза, губы медленно трескаются от улыбки — радость в голосе лучшего друга не подделать, она слишком заразительна, слишком физически ощутима. Антон, как старая лампочка, загорается медленно, но уже через минуту, как дебил, сидит с улыбкой до ушей и повторяет по-дурацки: 

— Охуеть, Дим, ну пиздец, поздравляю! Ну вы даёте, а, пиздец. Бля, так рад за тебя, не могу. 

Арсений непонимающе хмурится — ему ж неслышно нихуя, но тоже робко как-то улыбается — за компанию. Может, заразительное счастье Позовых через трубку передалось Антону, а от Антона — через сцепленные с Арсом руки, — и к Попову доползло. Антон взглядом просит: подожди, я потом расскажу, и снова рассыпается в сбивчивых косноязычных поздравлениях, пока до Арса, кажется, медленно доходит. 

А потом Дима говорит: 

— Ладно, Шаст, извини, если разбудил. Давай тогда, я Арсу позвонить хочу, — медлит, потом извиняющимся тоном добавляет: — Ты, кстати, не обижайся, Тох, но Катя почему-то уверена, что будет опять девочка. Хрен знает, почему, срок слишком маленький, но она упёрлась. Интуиция, мол. В общем, она хочет, да и я тоже, чтобы Арс был крёстным, ты не обидишься, если тебя не попрошу? 

Антон замирает с телефоном в руке. Сглатывает подкативший к горлу ком. Ему не обидно, вот ни разу, но... 

Дима всегда говорит коротко, но по делу. Замечает гораздо больше того, о чём позволяет себе сказать вслух. Он саркастичен и резок, но, в то же время, большей внутренней чуткости Антон ни у кого не встречал. А Катя — вообще святая женщина, она так тонко чувствует суть, что Антону иногда страшно. И сейчас — день же ещё не закончился, и это день открытий и прозрений, — Антон всё понимает. И пиздец как хочется Диму благодарить за то, что он вот такой. 

Девочка же будет у них — у Кати интуиция мощная, она не ошибётся. Девочка, маленькая дочка, а Арс охуеть как страдает из-за разрыва с Кьярой. Ему это нужно. Она нужна — крестница, ещё один ребёнок, о котором можно заботиться. 

— Я только за, Дим, — хрипло бормочет Антон. 

Встречает испуганный взгляд Арсения, качает головой в ответ на молчаливый вопрос. Решение приходит к нему легко — и даётся ему проще, чем он думал. Он это не обдумывал, с Арсом не согласовывал, но сердцем чует, что так — правильно. 

А потому, крепко сжимая в ладони дрожащие пальцы Арсения, бессильно говорит:
 
— Дим, я тогда на громкую ставлю, сам ему скажи.

И всё так же бесстрашно включает громкую связь. Улыбается ободряюще, когда Арсений бледнеет, широко распахнув глаза, подползает вместе с телефоном ближе, чтобы обнять и успокоить все его страхи. Арсений паникует, это чувствуется, но Антону верит — закрывает глаза и наугад роняет: 

— Привет, Дим. Поздравляю. 

Поз молчит долго. 

Целых полминуты. 

Антон ждёт, что он потребует объяснений. Спросит, где Ира, почему ночью Антон рядом с Арсом, в одной комнате, если никакой пьянки у них не планировалось. Устало и укоризненно сообщит, что от лучшего друга такого безумия никак не ожидал. Арсений, видимо, ждёт того же, потому что почти дрожит в его руках. Напряжённо сверлит взглядом телефон, ждёт реакции. Хоть какой-то. И оба они удивлены, когда Дима задумчиво как-то, философски почти тянет:

— Я, конечно, хочу знать, но не уверен, что мне это надо. И я бы спросил, мол, какого же хуя, Шаст, и почему я узнаю об этом вот так, но... Мне сейчас так глубоко похуй, пацаны. 

В голосе, искажённом связью, всё равно различима сытая радость. Диму сейчас ничего не волнует, кроме их с Катей маленького счастливого мира, где их скоро будет четверо. Арсений облегчённо выдыхает. Антон, если честно, догадывался, что так будет, поэтому успокаивающе целует мгновенно вспотевший висок. 

— Потом мне всё расскажете, — заключает Поз. И, заметно повеселев, переходит к делу: — А сейчас... Короче, Арс, тут такое дело... 

Арсений слушает.

Антон никогда себя таким счастливым не ощущал, как вот сейчас — когда он с улыбкой наблюдает за реакцией Арса на предложение Димы. Арс волнуется, бледнеет, но доволен, как чёрт, широкая улыбка не сползает с его лица, и вид у него до того умиротворённый, что пиздец, слов нет. У Антона по-хорошему щемит в груди. Арсений переводит на него счастливый и возбуждённый взгляд, глаза у него горят ярко и тепло. Соглашается, конечно; смеясь, несколько раз повторяет свои «блядь, да!» и «охуеть, Дим, спасибо». 

Арсений выглядит взбудораженным и весь светится внутренним огнём. Секса у них, конечно, уже сегодня точно не будет, весь настрой пошёл в топку. 

Антон крепко сжимает его руку, подносит ладонь к лицу и прижимается губами к линиям на руке. 

Он не знает, что будет дальше, но прямо сейчас — счастлив. Арсений — тоже. 

И сегодня этого — достаточно.