Work Text:
Азул довольно жмурится, проглатывая еще один кусочек пирога, нежное тесто тает во рту, а по языку растекается тягучая карамель. Напоминающий коралловый риф брунсвир исчезает с фарфорового блюдца даже чересчур быстро, Трей лишь едва заметно ухмыляется, не будет же он дразниться в самом-то деле?
— Вкусно? — как бы незаинтересованно бросает он через плечо, а сам теребит в пальцах полосатые завязки фартука. Кловер давным-давно перестал сомневаться в своих кулинарных способностях, но перед Азулом ой как не хочется ударить в грязь лицом.
Ашенгротто промакивает рот накрахмаленным платком, привычная деловая улыбка расцветает на лице, упрямые ростки цепляются за дужки очков и тянут-тянут вверх уголки губ, лишь бы только правда не всплыла наружу. И неважно, что тянуть уже некуда, и гематома на гематоме, и солью морской разъело кожу.
— Иначе и быть не может. А теперь прошу меня извинить, дела не ждут.
Он всегда так делает, ест и бежит, прячется в свою перламутровую ракушку неотложной работы, хотя, казалось бы, какая к чертовой матери работа может быть в колледже? Да даже если это дела в Мостро Лаунж, неужели Джейд не может с ними разобраться? Трея эти недосказанности заебали в край, только вот…
— Азул! — молодой человек, поддавшись какому-то неведомому порыву, сжимает дорогую твидовую ткань пиджака пальцами и едва ощутимо тянет на себя. — Ты…
«Я умоляю тебя, Трей, пожалуйста, я так больше не могу».
— Да? — Ашенгротто с грохотом захлопывает крышку сундука, переполненного ненавистными ему эмоциями, топит на дне сердца и, повернувшись в пол-оборота, выжидающе смотрит на молодого человека. — Забыл что-то?
Трей чувствует покалывание на кончиках пальцев, твид вдруг становится зернистой наждачной бумагой, и, пару секунд беспомощно глядя в спокойные воды глаз возлюбленного, лишь стряхивает с его щек крошки, мягко при этом улыбаясь.
— Удачного дня.
Только вот у Трея Кловера кишка тонка открыть свой паршивый рот и задать вопрос, ответ на который может разрушить его выращенный с таким трудом розовый садик повседневности. Ведь зеленые побеги новых роз едва успели взойти после оверблота Риддла.
Азул кивает и, тихо прикрыв за собой дверь, растворяется в коридоре, битком набитом галдящими студентами.
Трею хочется кухонным молотком разбить себе пальцы в кровавую кашу.
«Вкусно?»
Да, просто безумно. Хотелось попросить добавки. Только вместо этого Азул несется по узкой лестнице в туалет на втором этаже колледжа, где прячутся от пар нерадивые волшебники, терпко пахнет дешевыми сигаретами с кнопкой и удушливо спиртовыми одеколонами. Потому что ему жизненно необходимо все это выблевать и смыть.
Зубами стянуть атласную перчатку, засунуть два тонких пальца в глотку, достать аж до розового нёбного язычка и надавить со всей силы. Слюна вязкая липнет к пальцам, на лбу выступает испарина, дышать тяжело — непереваренные ошметки пирога отправляются вслед за всеми дохлыми золотыми рыбками, которые так некстати всплыли кверху брюшком в день рождения хозяина. Азул сдавленно кашляет, бессильно валится на немытый пол в кабинке, к начищенному до блеска ботинку уже приклеилась мокрая бумага.
Кисло-горький привкус на корне языка, хочется помыть рот, но при других студентах Азул не осмеливается. Набрать полный рот воды с привкусом ржавчины и мела, покатать ее по языку, избавиться от горечи рвоты и выплюнуть обратно в заплеванную раковину. Юноша в этот момент чувствует себя ужасно-ужасно мерзким.
Надо будет выкинуть костюм, однозначно, хотя жаль, это один из любимых. Азул поднимается с ледяного кафеля (ледяного, потому что его собственное тело такой же температуры, как бы он ни пытался выдать себя за теплокровного жителя суши) и, оправив пиджак, толкает побитую дверцу. Кажется, уже был звонок на перемену — мальчишки, толкаясь и улюлюкая, дружной толпой ринулись в сторону столовой.
Азул смотрит на себя в мутное зеркало, машинально стучит ладонью под подбородком — чтобы второго там не образовывалось. В зеркале прекрасный юноша, а в голове зареванный пухлый ребенок. Ладонь опускается на живот, но там тоже все, как нужно — ни капли жира. Можно выдохнуть. А теперь в Мостро Лаунж.
— Сладко дунул? Одобряю, — Флойд списывает покрасневшие глаза и расширенные зрачки на затяжку травкой.
— Сколько раз говорил тебе, чтобы ни слова о подобной дряни в моем заведении не было? Выйди, — голос, как кожаный хлыст, Лич ведет плечом и нехотя, шаркнув ногой, чтобы взбесить, покидает кабинет. Вот скука смертная.
Ашенгротто раздевается на ходу, швыряет на кожаное кресло пиджак, рвет перламутровые пуговицы рубашки и, путаясь в штанинах, несется к зеркалу в полный рост, запрятанному в глубине кабинета. Все хорошо, ничего лишнего, не бойся.
Живот все такой же впалый, верхние части рук и бедра не похожи на желе из медуз, а второго подбородка нет и в помине. Проверяет вздернутый нос на наличие черных точек, поворачивается спиной, щупает себя в области боков.
Азул счастлив, он не толстый. Азулу хочется зареветь, рухнуть на пол и забиться в истерике, захлебываясь собственными слезами и соплями. Что же он скажет Трею, как снова посмотрит ему в глаза? «Прости, милый, но я в очередной раз выблевал твой кулинарный шедевр»?
Как известно, у осьминогов три сердца и голубая кровь — да только становится она такой от контакта с воздухом, а на деле — бесцветная жижа. И, кажется, у Азула сердце всего одно, да и то жалкое маленькое скукожившееся, как изюмина, которую выбросили из сдобной булки.
Азул сам и есть эта бесцветная жижа — никакого цвета волосы, никакого цвета глаза, серая слякоть на мостовой, которая лишь ботинки пачкает.
И каким бы ты не был эрудированным, трудолюбивым умником, какие бы контракты хитровыебанные не создавал, как бы из кожи пепельной вон не лез — никуда твое поросячье рыло не денется.
Завтра Азул снова пойдет есть сладости на кухне Хартслабьюла, а потом снова захлебываться рвотой в засраном толчке второго этажа.
Только Трей на этот раз возьмет лопату и выкорчует свежую зелень к ебаной матери. И увидит не юношу, нет, перепуганного ребенка, скорчившегося в узкой кабинке с двумя пальцами в изорванном рту.
— Азул… Все будет хорошо, мы с тобой сядем и поговорим, только выйди оттуда, ладно?
— Нихера хорошо не будет! — взвизгивает так, что уши закладывает, а потом вдруг взрывается, подобно вулкану, смехом, трескучим, звенящим и дробью в сердце бьющим. — Не подходи, не смей!
Из аквариума только один выход, да и того Азул лишен. Жалко. Жалкий.
У Азула слезы черные чернила, будто ручка взорвалась и забрызгала белый лист лица. И это Трея добивает окончательно, финальный гвоздь в крышке кое-как сколоченного гроба стабильности.
— Азул, пожалуйста! Я ведь боюсь за тебя, понимаешь?! Потому что ты мне… ты мне… блять, — Трей впервые матерится, Азул даже на пару секунд дыхание задерживает, — ты мне дорог. Безумно. Это не шутки, Азул, ты можешь погибнуть! — Кловер наконец срывается с цепи, сбрасывает с себя ярмо заместителя старосты, регулятора всех конфликтов и божьего мать его одуванчика. — Я не могу потерять тебя… Я… прости меня, ладно? Прости, пожалуйста, прости. Я так сильно старался делать вид, что все хорошо, что после оверблота Риддла все вернулось в норму… нихера не вернулось… Прости меня, Азул, прости, я ведь такой эгоист.
Трей глотает буквы, слезы, хрипит и закашливается от привкуса соли на языке — будто впервые готовил и переборщил с приправой, трет глаза, заляпывает прозрачные линзы отпечатками пальцев. Грязно-зеленая клякса рисунка ползет по щеке, тяжелая капля шлепается прямо в яремную впадину.
Азул ревет белугой, трясущиеся руки тянет, подобно ребенку, любящему сидеть на ручках у матери, чтобы вдавить в себя Трея, сжать в объятиях до ноющей боли в ребрах.
— Но ведь я… уродливый…? — и полу-вопрос, полу-утверждение такое глупое, наивно-детское, что аж сердце сжимается до режущей, рвущей на лоскуты боли. — Как я могу быть дорог тебе, дурачок?
— Кто вложил в твою смышленую голову такую дурость? Да и пусть у тебя хоть поросячий пятачок будет, мне все равно!
— Как в том идиотском фильме? — всхлип похожий на смешок, Азул мнет ткань зареванной рубашки Трея с разводами слез в районе груди.
— Да, — Трей последнюю черную ниточку слез смахивает, большим пальцем трет щеку возлюбленного. — Как в том идиотском фильме.
И вот он держит его лицо своими дурацкими руками цвета пшеничной муки — мягкими, но с кучей ожогов от невнимательности на кухне, — и называет своей жемчужиной, своей любовью, и Азула на мыльные пузыри разрывает, лопаются накаленные нити водорослей. И Азул ладонь исступленно жмет к бескровным губам, одаривает поцелуями рваными, мажет по пальцам.
И три сердца заходятся разом в галопе бешеном.