Work Text:
Цветки белой гардении перемешаны с розовой камелией и кровью.
Выглядит одновременно эстетично и безобразно.
Панси смывает их в унитаз, очищает заклинанием руки и рот, поправляет прическу, как ни в чем не бывало, и выходит в «свет». Ханахаки, какая глупость. Ее, чистокровную волшебницу в энном поколении, убьют цветы в легких. Даже звучит смешно. Еще и в кого – в грязнокровку Грейнджер. Хуже было бы только, если бы это был Малфой, вздыхающий по национальному герою, мальчику-который-выжил-в-очередной-раз.
Забавно.
Вот уж у кого есть все шансы. Вспомнить только шестой курс, когда Поттер, как привязанный, таскался за Драко, пытаясь доказать, что тот стал Пожирателем.
И ведь не прогадал. А Панси-то думала, герой делит одну клетку мозга на двоих с Уизли.
Ну, или Поттеру просто не хватало столь привычного внимания от Драко.
Панси хмыкает своим мыслям. Слизеринец и гриффиндорец были такими очевидными, что сдерживать смех, глядя на них, становилось все труднее. Вот только Панси не до смеха. У нее выворачивает легкие, забито лепестками горло и слабость, а Грейнджер носится с идиотом Уизли, про манеры читавшим только в книжках. И то не факт. Было бы не так обидно, будь это хотя бы Крам, ухаживающий за ней на четвертом курсе.
– Грейнджер, ты могла найти себе кого-то поприличнее, – как бы между прочим роняет Панси, глядя в карманное зеркальцо и подновляя красную помаду на губах.
– Во-первых, мы не встречаемся, – отрезает та, складывая учебники в сумку – МакГонагалл на седьмом (восьмом) курсе сделала общую гостиную для выпускников. – Во-вторых, какое тебе дело?
– Абсолютно никакого, – невозмутимо отвечает Панси, а сама чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Вот черт. – Ты что-нибудь слышала про ханахаки?
– Ты больна? – Грейнджер мигом становится обеспокоенной, забывая про свои книжки. Панси почти приятно.
– Не я. Моя… знакомая. Это не лечится? Я не нашла никакой информации, но ты всегда была более… твердолобой.
– Целеустремленной ты имела в виду, – фыркает Грейнджер. – Но в одном слове нельзя сделать столько ошибок. Насколько я знаю, нет, не лечится. В этом и смысл болезни. Мне жаль.
Панси лишь машет рукой. Попробовать стоило. Никто не обещал положительных результатов. Вот только что ей теперь делать? Если Панси признается и получит отказ (а она получит, спасибо Уизли, что бы Грейнджер там не говорила), гребаные гардения и камелия, чтоб им провалиться, забьют ее легкие. Панси умирать не хочет, тем более от любви. Какая несусветная глупость, отправиться на тот свет из-за того, что тебе не ответили взаимностью.
– Кха-кха, – Панси по привычке выкашливает цветы в туалете Плаксы Миртл, оказавшейся неожиданно понятливой, и, поправив изумрудный галстук, покидает кабинку.
На нее уже смотрит Грейнджер, сложив руки на груди и постукивая носком туфли по полу:
– Интересные у тебя знакомые. Ты думаешь, я поверила в эту чушь? – Панси невозмутимо проходит к раковине и умывается.
– Поздравляю, ты меня раскусила. И что дальше?
– Панси, – мягко начинает Грейнджер. – Мы же теперь вроде как друзья. Ты можешь мне рассказать, кто это. Я сохраню секрет, если ты захочешь. Позволь мне помочь.
– Чем ты мне поможешь? – взрывается Панси. В последнее время на нее слишком много навалилось. – Поцелуешь меня? Соврешь, что любишь?! Так не работает, я не излечусь!
– Панси, – Грейнджер хватает ее за руки. – Это я?
– Нет, мертвый Дамблдор!
– Панс, Панс. Ты могла сказать. Откуда тебе знать, что чувства не взаимны?
Панси мрачно смотрит на нее исподлобья:
– Ты такая добрая, что аж тошно, – а потом до нее доходит. Грейнджер действительно сказала то, что сказала? Судя по ласковому взгляду карих глаз, не обманула.
– И я тебя люблю.
В груди становится неожиданно легко. Панси глубоко вздыхает, старательно скрывая удивление.
– Офигеть, – по-плебейски выражается она, после чего тянется поцеловать Грейнджер. – Иди сюда.