Work Text:
Солнце окрашивает золотом витающие в воздухе пылинки, когда Тарталья открывает глаза. В комнате прохладно и свежо — из открытого окна тянет морским бризом, к которому примешиваются запахи городской жизни. Прикрывая веки и широко потягиваясь на пустой кровати, Чайлд думает о том, что третий заход всё-таки был лишним: спина отзывается неприятным хрустом, а мышцы по всему телу кажутся натянутыми струнами.
Перемещаясь по залитой матовым светом комнате короткими ленивыми шагами, он разминает упорно сопротивляющиеся конечности, попутно собирая свою разбросанную одежду. Брюки и плащ Чжун Ли аккуратно висят на вешалке у стены, идеально чистые и отбрасывающие в солнечном свете яркие блики, будто издеваясь над Тартальей своим существованием.
В полутёмную гостиную, в центре которой стоит низкий стол, он заходит босиком, пытаясь не глядя застегнуть ремень и при этом не уронить сползающий с плеча пиджак. Свет проникает внутрь комнаты тонкой невыразительной полосой, проскальзывая сквозь щель в приоткрытых балконных дверях. Тарталья задумчиво хмыкает, застёгивает таки увесистую бляшку и идёт на свет подобно мотыльку.
Чжун Ли находится снаружи. Одетый лишь в расшитый тонкими узорами свободный бирюзовый халат, что расходится в стороны на груди, он изящно восседает на широких деревянных перилах и пристально рассматривает свои ладони. Принесённый с востока ветер взъерошивает его распущенные волосы, а косые солнечные лучи бликуют на дорогой ткани. Чжун Ли кажется необычайно уютным, такой естественно величественный в своём лёгком утреннем замешательстве, с топорщащимися локонами и нахмуренными бровями.
Тарталья подходит к нему сбоку, укладывает подбородок на вздрогнувшее от неожиданности плечо и косо улыбается — непривычно и приятно от того, что Моракс настолько к нему привык, что позволил себе оставить въевшуюся под кожу бдительность. Чужие волосы щекотно скользят по щеке, Чайлд опирается одной ладонью на нагретые солнцем перила, а второй касается чужих раскрытых запястий.
— Что ты тут рассматриваешь? — голос слегка хрипит со сна, когда Тарталья выдыхает вопрос в тёплое, пахнущее солнцем плечо.
Чжун Ли в ответ только прижимается спиной плотнее — пиджак таки окончательно сползает с плеча, с глухим звоном падая на деревянное покрытие балкона — поднимает левую ладонь выше, расставляя пальцы в стороны. Будто это движение должно всё объяснить. Чайлд озадаченно вскидывает брови, скользит по чужому гладкому запястью пальцами, прослеживая дороги едва заметных вен, пытается понять, на что ему нужно смотреть. Солнце ласково огибает чужие ладони, словно подсвечивая изнутри, растекается длинными тенями, кожа под подушечками пальцев ощущается мягкой и тёплой.
— Чувствуешь это? — произносит Чжун Ли тихо, почти вкрадчиво, будто хочет поведать какую-то тайну, чтобы никто, кроме них двоих, не услышал. Укладывает ладонь поверх чайлдовой, ведёт чужими пальцами вдоль своих.
Пальцы как пальцы — думает Тарталья, перенося вес с одной ноги на другую, устраиваясь удобнее рядом с Чжун Ли. Его определённо что-то беспокоит, что-то до смешного простое, на что сам Чайлд никогда бы не обратил внимания. Но ему хочется понять, хочется почувствовать то самое «это», которое он должен почувствовать. Чжун Ли вцепляется в его руку крепче, раздражается из-за его недогадливости, подводит пальцы к центру ладони, настойчиво ведёт подушечками по одному и тому же месту, словно безмолвно говоря: «вот здесь, ты что, ничего не чувствуешь?».
Но Тарталья чувствует — тонкий шрам, оставшийся с того раза, когда Чжун Ли порезался бамбуком, пытаясь подражать Чайлду в его желании вырезать самодельную флейту. Но он всё ещё не может собрать ленивые утренние мысли в кучу: в конце концов у него самого с тела можно не глядя считать всю картину его жизни — столько там разных шрамов.
До него доходит так резко и внезапно, будто все мысли в одночасье фокусируется в одном месте, пронзая осознанием. От столь неожиданной догадки он невольно стискивает чужую ладонь между пальцев и давится свежим воздухом. Чжун Ли рядом невесело усмехается, откидывает голову на чайлдово плечо, упираясь взглядом в высокое небо. Неужели — думает Тарталья, слегка поворачивая голову и пытаясь увидеть чужое выражение лица.
— Так странно, — Чжун Ли тянет тонкие губы в косой улыбке, брови изгибаются вниз, словно в противовес выражая печаль. — Я, наверно, должен огорчиться тому, что этот мир начал оставлять на мне свои следы, а я радуюсь, представляешь? — произносит он тяжело, будто проталкивая слова через силу, и всё продолжает смотреть нацелено вверх, ускользая от чайлдового внимательного взгляда.
Тарталья обнимает его второй рукой, проводя ладонью по узорчатой ткани в пути к чужим рукам, что цепляются за его ладони в поисках поддержки — словно, если он хоть на полшага отступит, Чжун Ли упадёт с этого балкона прямо вниз, навстречу каменным объятиям смерти.
И все странности, замеченные им за последние несколько дней, перестают быть странностями, выстраиваются в стройные ряды на мыслительных полочках. То, каким зыбким взглядом Чжун Ли каждый раз смотрел на нож в своих руках, готовя завтрак, словно думая о чём-то, но до конца не решаясь, раскачиваясь в водовороте своих рассуждений. То, с какой издевательской настойчивостью он исследовал чайлдовы шрамы по вечерам, невесомо очерчивая кончиками пальцев каждый, проходясь языком по неровной коже и смотря своими янтарными глазами, что в приглушённом свете фонарей превращались в расплавленное золото. И неизменно спрашивая: «а откуда этот?»
Когда Чжун Ли добирался до ног, Тарталья забывал про происхождение не только старых, но и совсем новых, корчась в переливающемся через край щекотном удовольствии, елозя по влажным простыням и пытаясь стукнуть Чжун Ли пяткой. Проклиная и умоляя о большем.
Тогда ему казалось, что Чжун Ли просто нравится над ним издеваться, нравится доводить до такого состояния, когда хочется либо плакать, либо бесстыже скулить, вздрагивая от каждого прикосновения.
Всё оказывается намного сложнее и глубже, скребётся у него где-то между лопаток, свербит в пересыхающем горле. Тарталья понимает — ему ново и страшно, древний бессмертный Архонт теряется в своей уязвимости. Почти тонет.
Чайлду хочется сказать что-то умное, успокаивающее, что поможет привести чужие растрёпанные мысли в порядок, но ему никогда не удавалось быть хорошим оратором. Всё-таки его стезя — это сражения, а не разговоры.
— Давно ты здесь сидишь? — не наигранно заинтересованно спрашивает он вместо этого, переплетая свои пальцы с чужими, выводя круги на выступающих костяшках.
— Не уверен, — выдыхает Чжун Ли в ответ спустя несколько тягучих секунд, опускает взгляд на тонущие в белёсом тумане далёкие горы, — пару часов?
— Чего не разбудил? — Чайлд прикасается губами к покрывающейся мурашками шее, ведёт носом вдоль дрожащей вены к уху, прохладно выдыхая и заставляя Чжун Ли сжаться от щекотливого ощущения. Где-то в глубине тянет обидой на то, что ему доверились только сейчас, закопавшись в своём волнении настолько, что самостоятельно выбраться бы не получилось. Но Чайлд знает, как сложно избавиться от старых привычек, особенно если столько лет — столетий — приходилось полагаться только на себя, поэтому не осуждает, не говорит ничего кроме, прослеживая за чужим невидящим взглядом.
— Надо было подумать, — предсказуемо говорит Чжун Ли, наконец поворачивая голову и заглядывая в чужое лицо. В спокойном янтаре глаз плескается что-то инородное, словно попавший в него мотылёк, что больше не сможет выбраться, обречённый застыть там навеки, всё ещё трепыхается в агонии. — Ты бы не позволил.
И усмехается ласково-ласково, настолько, что в груди у Чайлда что-то болезненно тянет, вынуждая обнять Чжун Ли крепче.
— Ты идиот, — Тарталья поджимает расплывающиеся в ответной улыбке губы, обвинительно хмурит брови. Чжун Ли хочется стукнуть по его мудрой башке, чтобы перестал думать так много, а просто жил, не оглядываясь на прошлое и не стараясь заглянуть в будущее.
Ли кивает, неудобно тянется вперёд, касаясь сухими губами подбородка, нижней губы. Улыбается, всматриваясь блестящими глазами в чужие. Кажется, успокаивается.
— Пошли ещё поваляемся, — шепчет Тарталья в чужие губы, расцепляя пальцы и отстраняясь, отходит на шаг назад, тянет за собой.
Хочется сказать что-то умное, хочется подобрать такие слова, что помогут Чжун Ли разобраться в себе и перестать волноваться о пустяках — вовсе не пустяках в масштабах мышления Чжун Ли, если так прикинуть. Но Тарталья никогда не был хорош в выборе слов, его оружие — лук и стрелы. Его оружие — прикосновения.
Рассматривая играющие на расписном халате солнечные блики, когда Ли спускается с перил и наклоняется поднять чужой валяющийся некрасивой кучей пиджак, Чайлд думает о том, что его подбор оружия оказывается верен. Ведь Чжун Ли улыбается — пока что неестественно-остро, но застрявший в глубине глаз мотылёк постепенно перестаёт трепыхаться, смиряясь со своей судьбой. Ведь Чжун Ли, кажется, пытается учиться жить, ступая босыми ногами по нагретым солнцем доскам в залитую золотым светом комнату и выдыхая вместе с воздухом свои навязчивые мысли. Отпуская.