Work Text:
За балконным окном грохочут всполохи салютов, рассыпаясь по тёмно-серому небу разноцветными искрами. Чжун Ли неохотно вытягивает руку из тёплых объятий одеяла и подслеповато щурится на часы: восемь двадцать семь. Слишком рано для салютов. Засовывая руку в тепло и слегка ёжась от сквозняка из открытого окна, что успевает просочиться вдоль его тела, мужчина возвращает своё внимание фильму. На запылённом экране ноутбука очередная бестолковая мать семейства закономерно лезет в совсем-не-стрёмный подвал новенького (старенького) дома на отшибе. Заезженно настолько, что лениво даже тратить силы на закатывание глаз.
Более того — оценить этот спектакль одного актёра, что Ли разыгрывает вот уже на протяжение пятнадцати минут, всё равно некому. Телефон, живущий в беззвучном режиме, лежит экраном вниз на столе, мозоля глаза. Чжун Ли недовольно поджимает губы и хмурится, злясь на самого себя. Слегка дёргает головой, стараясь откинуть непрошенные мысли: он сам отказался, он сам до звёзд перед глазами убеждал своих друзей — друзей, до чего странно — что ему комфортнее отмечать Новый Год в одиночестве. Думал, что всё будет как раньше.
Гирлянда издевательски дребезжит по стене, отваливаясь от потолка, где она была якобы надёжно закреплена скотчем, лениво переливается зелёным и красным, упорно пытаясь вытянуть на себе новогоднее настроение. Ничего не получается как раньше. Под одеялом становится жарко до липкого пота по всему телу, без него — ледяной зимний воздух облизывает открытые участки кожи подобно голодным гиенам, фильм — очередное клишированное подобие ужастика, а в мыслях — сплошная неразбериха. Да ещё эта чёртова гирлянда и старательно накрученная на люстру мишура.
Ли прикрывает зудящие от яркости экрана глаза и откидывает голову на торчащий из-под подушки подлокотник. Бестолково пялится в белый потолок, на котором танцуют длинные разноцветные полосы, скользит взглядом по полупустым подвесным полкам и цепляется за совершенно не вписывающуюся в интерьер абстрактную картину, что зияет тёмным набором красок посередине дальней стены.
Собственная квартира кажется Чжун Ли безликой и пустой, в ней не хватает мебели и хоть каких-то декоративных элементов — за исключением, разве что, той самой картины. Где-то среди полок неуютно стоит одна-единственная фотография, заключённая в пыльную деревянную рамку. На ней Чжун Ли четырнадцать, он недовольно улыбается, занятый бесплотными попытками стряхнуть тонкую мамину руку со своего плеча, а отец хмурит брови и пытается смотреть одновременно на сына и в объектив камеры. На фотографии жаркий летний день, горючее белое солнце, теряющееся в высоком голубом небе, облезлые жёлтые перила и полотно моря за спиной.
Несколько лет назад он думал, что в маленькой квартире будет сложнее чувствовать себя потерянным и одиноким, чем в огромном коттедже, что стены перестанут давить, а пустое пространство не станет ощущаться так колко. Оказывается, дело было вовсе не в доме.
За окнами снова громыхает несвоевременный салют, но Ли не поворачивается, ловя его отблески боковым зрением, даже не вздрагивает, всматриваясь в темноту своей квартиры-студии болезненным невидящим взглядом. Что-то всё-таки остаётся неизменным, отзывается в груди глухой печалью, вытягивая на лицо мягкую грустную улыбку. По запакованным в кремовые обои стенам ползут красно-зелёные блики гирлянды, навязчиво напоминая о дне календаря, за широкой барной стойкой почти бесшумно урчит холодильник, телефон мигает белой точкой, сигнализируя о непрочитанном сообщении или очередном обновлении.
Взгляд возвращается к картине в простой пластиковой раме. Тёмно-зелёное — Ли не видит, но отлично помнит цвет — скопление кривых геометрических фигур на ней кричит на мужчину из другого конца комнаты знакомым недовольным голосом: «Это лес, а ты ничего не понимаешь в искусстве». Чужой баритон уютно звучит в голове, из-за чего уже почти сползшая с губ улыбка теплеет.
«Надо было соглашаться», — вспыхивает мимолётная мысль, протискивается через все «одному лучше» и «как раньше», вольготно растекается по сознанию липкой патокой. Да, наверно, надо было. Чжун Ли переводит взгляд на экран, на котором в тёмной детской комнате сама собой открывается дверь гардероба, облизывает сухие губы и всё-таки закатывает глаза.
Детский визг резонирует с дверным звонком, и Чжун Ли всё же вздрагивает, едва не сбрасывая ноутбук со своих ног и поворачивая голову в сторону выхода. С его позиции виден только край вешалки и чёрный провал прихожей. Несколько секунд ничего не меняется: дети кричат, звонок звенит, Ли пытается убедить себя в том, что он может никуда не идти и притвориться, что его нет дома. Что у него много друзей, с которыми он проводит этот праздник, а вовсе не сидит под одеялом в компании допотопного фильма ужасов, сквозняка и навязчивых бесполезных мыслей, напрягая лицевые мышцы в пустоту квартиры.
Орать дети прекращают, успокоенные сбежавшимися на крик родителями и братьями-сёстрами, а вот звонок продолжает расползаться по помещению противной трелью.
«Опять сосед будет просить открывашку. Неужели так сложно купить свою?» — думает Чжун Ли, всё-таки заставляя себя выползти из-под одеяла в морозный воздух комнаты, зябко ёжится, ступая босыми ногами на едва тёплый пол, и шаркает в сторону двери, по пути стягивая с кухонного стола проклятый штопор. Неоткрытая бутылка вина, приютившая на углу столешницы, бликует своим покатым боком крайне осуждающе. Или Чжун Ли так только кажется, и осуждает здесь его только он сам.
Тяжёлая металлическая дверь открывается бесшумно, впуская внутрь запах моющего средства и мандаринов, Ли щурится от резкой перемены яркости и моргает, пытаясь приспособить глаза к желтоватому свету лестничной клетки. И так и замирает с уже почти протянутым штопором в ладони.
Это не сосед.
— Хай, — приветливо улыбается Тарталья и машет рукой словно в подтверждение своим словам. На его бестолковой голове высится несуразная шапка в виде головы Санта Клауса, а на щеке красуется всё ещё не сошедший синяк.
— Держи, — Люмин пихает растерянно моргающему Чжун Ли какой-то предмет и недовольно цыкает, когда мужчина не выказывает никакой реакции, не отводя взгляда от чайлдовых глаз. — С наступающим, — пробует девушка снова, вынуждая Чжун Ли оторваться от его бестолкового высматривания чертей в чужих глазах.
Мужчина берёт холодный предмет в руки, зажимая штопор между пальцев, и опускает глаза вниз. Облизывает потрескавшиеся губы и бросает полный скепсиса взгляд на девушку. Ему хочется смеяться — смех тёплым искристым комочком распухает где-то в области груди — потому что, в самом деле, игрушечный кассовый аппарат?
— Аякс придумал, — улыбается Люмин в ответ на его реакцию, наклоняя голову в сторону, отчего бубенчики на её новогодней шляпе весело звенят.
Тарталья насупливается как маленький ребёнок, Чжун Ли видит его чуть сморщенный покрасневший нос и быстрый недовольный взгляд, кинутый вниз на подругу. В руках Люмин мужчина замечает пакет с просвечивающими сквозь него мандаринами, что разносят свой запах по всему подъезду, в то время как Аякс прижимает к груди бутылку с детским шампанским, на которой нарисованы какие-то принцессы. Ли неловко склоняет голову набок и потирает одну ступню о другую, пытаясь её согреть — сквозняк нещадно тянет по полу.
— Вы же собирались пойти к Сяо, — задумчиво говорит Чжун Ли после недолгой игры в гляделки с насупленным другом.
— Собирались и не собрались, — пожимает плечами Тарталья, пытаясь заглянуть куда-то за чжуново плечо, чтобы разглядеть в темноте квартиры что-то только одному ему известное.
— Он расстроится, — чуть тише замечает мужчина, совершенно не желая задавать крутящийся в голове вопрос напрямую.
«Почему они пришли?» — крутится на повторе, отскакивая от внутренних стенок черепушки, словно волчок. Люмин фыркает и скептически сдвигает брови к переносице. С края её шапки на нос падает капля растаявшего снега.
— Там будет мой брат, так что сомневаюсь, что он заметит, что вообще устраивает вечеринку, — закатывает глаза девушка и поудобнее перехватывает пакет с мандаринами. — Так мы зайдём? — отчего-то робко добавляет она, хлюпая носом.
Только в этот момент Чжун Ли осознаёт, что всё это время держит гостей у входной двери, разговаривая с ними буквально через порог. Он спешит поскорее отойти в сторону, чтобы позволить им зайти, и едва заметно краснеет щеками: ужасно неловко. Бесконечно довольные собой, Люмин и Аякс заваливаются внутрь небольшой квартирки, привычно скидывают обувь на коврик, цепляют верхнюю одежду на вешалку и проскальзывают в полумрак, разбавленный только светящейся гирляндой. Чжун Ли плетётся следом за ними, шаркая по паркету и всё ещё не до конца осознавая ситуацию.
Ему совершенно не понятно, почему друзья предпочли весёлой студенческой тусовке с кучей алкоголя его унылое не праздничное общество, но точно не собирается на это жаловаться. С приходом этих двоих в квартире вмиг становится теплее и светлее — это недовольно ворчащая Люмин закрывает окно и включает везде свет, стены как-то разом перестают давить своей однотонной наготой, а гирлянда оказывается переключена в другой режим.
Пока Чайлд достаёт из своего бездонного рюкзака продукты, складывая их неровной кучкой на стол, а Люмин листает каналы в телевизоре, пытаясь найти музыку, Ли притворяется статуей в проёме коридора и прижимает к груди холодный кассовый аппарат. Игрушечный кассовый аппарат. Нет, ну, это ведь ещё додуматься нужно, в самом деле.
— Чжун Ли? — доносится из кухонного уголка приглушённый шелестом телевизора аяксов голос, и Ли смаргивает набежавшую было на глаза муть, поднимая на него взгляд.
Парень выглядит обеспокоенным, он теребит пальцами рукав своего пушистого серого свитера и кусает обветренные губы. Обмотанная по периметру комнаты гирлянда бросает на его лохматые волосы забавные разноцветные блики, в комплекте с вышитым на свитере рисунком создавая ощущение праздника. Ли снова ловит себя на том, что делает что-то не то. Он отмирает и проходит в дальнюю часть квартиры, чтобы оставить подарок на кровати, попутно стараясь натянуть на лицо успокаивающую улыбку.
Почему, когда он был здесь один, прозябающий в этом своём одиночестве под давлением пустого пространства, ему так сильно не хватало друзей рядом, но сейчас, когда они действительно пришли, внутри скапливается только какая-то горькая неловкость. Словно он портит им праздник.
Из динамиков не выключенного ноутбука доносится высокий женский крик, перекрывающий даже болтовню телевизора. Люмин вздрагивает, едва не выпуская из руки пульт, и обвинительно сверлит взглядом экран, на котором происходит какая-то паранормальная дичь. Ставит фильм на паузу и захлопывает крышку, отодвигая технику к подушке и максимально далеко от себя. Тарталья на кухне фыркает и прикладывает ко рту пальцы, пытаясь сделать вид, что закашлялся. Глаза безбожно его выдают, лучась весельем, на что девушка злобно тычет в его сторону пультом и приказывает разбирать свой хлам дальше.
Выглядят они настолько мило и по-домашнему, что мысли о том, что он мешается, накатывают на Ли с новой силой, затапливая собой. Мужчина поправляет лежащий на кровати плед, стараясь занять себя хоть чем-то, смотрит на наручные часы. Восемь сорок восемь.
— Я выложил весь наш скромный хавчик на стол, и теперь хочу, чтобы вы меня развлекли, — голос Аякса звучит совсем рядом, буквально за спиной, что вынуждает Ли обернуться.
Парень стоит в двух шагах и смотрит на мужчину так же, как когда просит написать за него реферат. Умоляюще. Его глаза преувеличено раскрыты, бледные ресницы хлопают в такт чжунову дыханию, а губы растянуты в широкой улыбке. Чжун уже не раз думал о том, что ради такой улыбки он может написать хоть сотню рефератов, только чтобы Тарталья так на него смотрел и так улыбался. Только ему.
Чайлд слегка кивает в сторону дивана, с которого сидящая полубоком Люмин взирает на них прищуренным задумчивым взглядом, и шепчет совсем тихое: «пойдём?» Словно Чжун Ли в самом деле может отказаться. Может отказать этой улыбке и этим глубоким голубым глазам.
Рядом с диваном уже стоит открытая бутылка вина, которую Ли позабыл на кухне, и тарелка с помытыми мандаринами. Чжун Ли усаживается на край, к подушке, задвигая под неё свой многострадальный ноутбук и укладывая предплечье на подлокотник; Чайлд выключает свет и усаживается в центре, а Люмин двигается к другому краю, закидывая свои коротенькие ножки в лохматых носках с пингвинами на его бёдра. Она всё ещё пытается найти что-то в чжуновом телевизоре, перескакивая с канала на канал и хмурясь с каждым пройденным всё сильнее.
В голове крутятся бесчисленные вопросы, Чжун Ли давит их изо всех своих сил, бестолково засматриваясь на чайлдовы перемотанные белыми пластырями пальцы, очищающие мандарин.
— Что будем смотреть? — спрашивает парень, поворачиваясь корпусом в сторону Ли и склоняя голову вбок.
— Э-э, — весомо отвечает мужчина, едва успевая уловить вопрос и вскидывая взгляд от чужих рук к глазам, — «Один дома»?
Люмин на другом конце дивана хмыкает, роняя глухое «ну разумеется», и залезает в поиск, наконец перестав терроризировать кабельное. Тарталья смотрит подозрительно, сверля взглядом, но ничего не говорит. Мандарин в его руках постепенно оказывается полностью очищенным, парень сдирает с него оставшиеся белые прожилки и, разломав фрукт пополам, протягивает одну часть Ли. Чжун Ли помнит, что у Люмин аллергия на цитрусовые, поэтому даже не спрашивает, благодарно принимая подношение и косо улыбаясь.
Противное липкое ощущение неправильности совершенно не хочет от него отставать, обклеивая внутренности чем-то холодным и неприятным, прокатывается от плеч до пяток вязкой дрожью. Ему должно быть хорошо — и ему где-то там на задворках действительно хорошо — потому что друзья — его первые друзья со времён средней школы — пришли к нему, замкнутому старику-одиночке, чтобы отметить Новый Год, вместо того, чтобы отправиться на вечеринку и оттянуться в компании сверстников. Но Чжун Ли всеми фибрами души чувствует, что не может дать им того, чего они заслуживают. Ощущение праздника. Новогоднее настроение. Радостные воспоминания.
Эти два противоположных состояния мешаются внутри в безумный завихрённый коктейль, вытесняя одно другое и не давая просто расслабиться.
— Мы сегодня наряжали Итэра, — пытается разбавить тишину Тарталья, запихивая в рот сразу три дольки мандарина и наклоняясь в сторону Чжун Ли, — такое он чучело, конечно, — чужое лицо озаряет ехидная улыбка. Аякс подкладывает одну ногу под себя, почти скидывая люминовы лодыжки, и укладывает локоть на спинку дивана. — Я предложил сначала нацепить на него ёлочные игрушки, чтобы уж быть максимально праздничным и блистающим, но он швырнул в меня подушкой. Было больно, — парень наигранно дует губы и запускает пальцы в растрёпанные волосы на затылке.
— Ему бы пошло, — отчего-то хрипло произносит Ли, чтобы хоть как-то поучаствовать в чужой пламенной речи, и пытается заставить себя оторвать взгляд от чайлдовых пальцев. Это болезнь какая-то? Наверно, да.
Тарталья приглушённо смеётся, кивая, в уголках его прищуренных от смеха глаз собираются крошечные морщинки. Ли всё ещё не может понять, почему они с Люмин пришли к нему, но давит, давит в себе эти колючие вопросы, тонко улыбаясь в ответ.
— В итоге мы, — продолжает парень, не замечая чужой внутренней борьбы, наклоняясь ближе и понижая голос, — напялили на него люминовы джинсы и ту майку, которую ты назвал «развратной».
Ли ухмыляется, представляя себе Итера в этом наряде. Что ж, надо признаться, но у его несчастного протеже в лице Сяо нет ни единого шанса на спасение. Аякс, кажется, думает о том же самом, он игриво шевелит бровями и подмигивает, закидывая в рот ещё две дольки мандарина. Отклоняется обратно и дёргает Люмин за тощую лодыжку, с которой сползла штанина.
— Ты там фильм ищешь или пиццу заказываешь, я не понимаю? — якобы недовольно бурчит парень, бросая на девушку косой взгляд сверху вниз.
Люмин пинает его пяткой в бедро и закатывает глаза.
— Я уже всё нашла, просто не хотела прерывать ваше голубиное воркование. Вон смотри, — на этом девушка показательно нажимает кнопку на пульте, и экран загорается вступительной заставкой.
«Один дома» — такой безумно старый фильм, но Ли кажется, что без него не прошёл практически ни один его Новый Год. Будучи маленьким, он смотрел его в окружении игрушек, заботливо завёрнутый в тёплое одеяло очередной няней, пил приготовленный поваром горячий шоколад и слушал отзвуки ранних салютов за окном. В полночь он подбегал к подоконнику, забираясь на оставленный рядом с ним стул, и смотрел на раскинувшееся над ним небо, в котором загорались сотни разноцветных огненных цветов.
Ему было грустно, что родители не могли провести с ним этот «семейный» праздник, но он воображал себя героем фильма, расправляющимся с ворами, и становилось чуточку лучше. В то время он уже знал, что подарки ему приносит не какой-то мистический дед, а весьма реальный дворецкий, по-доброму улыбающийся ему из-под усов.
Позже, будучи подростком, он перестал надеяться на то, что родители смогут отложить свои важные дела и провести с ним хотя бы одну ночь в году, он сидел в их личном кинозале, окружённый пустыми креслами, вязкой темнотой и одиночеством. Тогда «Один дома» казался ему крайне символичным, Ли ухмылялся этой иронии и запивал горькие безвкусные слёзы таким же горьким и безвкусным пивом.
Когда родителей не стало, Новый Год окончательно потерял весь смысл семейного праздника. Как отмечать что-то в кругу семьи, когда никакой семьи больше нет? Чжун Ли оставался на упавшей на его плечи работе в праздники, почти не вылезая из однотонного офиса со стеклянными дверями и наблюдая взрывающиеся искры салютов с верхних этажей здания компании. Они были всё такие же красивые, как и раньше: огненно-алые, изумрудно-зелёные и светло-голубые, но с каждым новым расцветающим в ночном небе цветком внутри у Чжун Ли что-то так же быстро угасало.
И вот теперь, спустя столько лет, он планировал провести этот день точно так же, в своей излюбленной манере — в компании давящей со всех сторон квартиры, голых безликих стен, старого фильма и увядающих салютов.
Тарталья заваливается вбок, укладывая голову на чжуново плечо и лениво растекаясь по площади дивана. От его растрёпанных волос, что щекочат шею и скулы, едва уловимо пахнет хвоей и морозом, а пальцы тщательно очищают очередной мандарин. Парень внимательно смотрит в широкий экран телевизора, периодически моргая и расслабленно улыбаясь, по его лицу прыгают разноцветные блики, укладывая тёмные тени в глазах. Чжун Ли нестерпимо хочется его обнять, притянуть к себе поближе, чтобы ощутить тепло его тела всем собой, завернуться в него — как бы странно это ни было — как в мягкое махровое одеяло, и никогда больше не отпускать. Вдыхать хвойный запах его волос, ощущать вес на своём теле и чужие липкие от мандаринов пальцы между своими.
Люмин ворочается, неразборчиво ворча и устраиваясь поудобнее, Чжун Ли ловит её пристальный взгляд боковым зрением. В нём много всякого разного, начиная от цветных бликов и заканчивая каким-то тоскливым пониманием. Ли не хочется, чтобы она понимала, он желает подруге только самого лучшего, а не этой тупой стачивающей боли изнутри. Девушка тянет губы в тёплой улыбке и кивает в сторону телевизора, мол «там фильм, чего на меня смотришь?»
Маленький Кевин остаётся один, забытый своей же семьёй, он радуется и бегает по дому, и Чжун Ли чувствует, как внутри отчего-то становится теплее. Возможно, это привалившийся к нему всем своим весом Тарталья греет его промёрзшее нутро, быть может — что-то ещё, но Ли это ощущение определённо нравится. Аякс придвигается ещё плотнее, словно хочет вжаться в Чжун Ли всем собой, елозит головой по его плечу и просительно мычит.
Запуская пальцы в чужие лохматые волосы, что вьются на кончиках, Чжун Ли думает о том, как сильно он хочет проводить каждый следующий Новый Год вот так: в компании дорогих ему людей, в тепле и уюте, окружённый запахом мандаринов и открытого, но не начатого вина. Когда за окном гремит очередной несвоевременный салют, стены перестают давить, гирлянда бликует под потолком разноцветными весёлыми огоньками, а тёплый Тарталья широко зевает на чжуновом плече, стараясь отогнать подступающую дрёму. Чжун Ли, кажется, впервые чувствует то самое «новогоднее настроение». И решает, что в следующем году нужно посмотреть какой-нибудь другой фильм.
***
Просыпается Ли, когда лучи блёклого солнца проникают через окна почти под прямым углом. Он долго смывает с себя ленивую сонливость, вглядываясь в отражение в зеркале и стараясь не разбудить спящих друзей. Расчёсывает спутанные за ночь (утро) волосы и собирает их в низких хвост, шлёпая с бутылкой воды в сторону балкона. Закутанная в плед Люмин ютится на диване, подтянув к груди колени — только блондинистая голова торчит где-то сверху; Тарталья тем временем раскинулся на матрасе на полу, одеяло сбилось у него где-то в области таза, а голые ноги торчат в разные стороны. Ли перешагивает через его ступни, стараясь не ржать и не умиляться чужому сонному лицу со следом от подушки на лбу, и выползает на балкон, тихонько прикрывая за собой дверь.
Он распахивает балконное окно, переступая с ноги на ногу по ледяному полу, и высовывает голову наружу. Морозный воздух искрится и колет кожу, Чжун Ли выдыхает белёсый пар, облокачиваясь на раму и прикрывая глаза. Дышится хорошо и свободно. Несмотря на не раннее время, улицы снизу пустуют, заметённые снегом и усыпанные конфетти. Оставляя окно открытым, Ли делает большой глоток из бутылки и берёт в руки позабытый вчера календарь.
Тарталья вручил его после полуночи со словами «ты не обязан, ну, знаешь, делать всё, что там написано, но хотя бы попробуй», улыбаясь как-то непривычно робко и бегая глазами. Чжун Ли почти на сто процентов уверен, что эти самые календари принято открывать до рождества, а не после, потому что когда-то давно родители привезли ему из Англии похожий. Особенно учитывая наличие только двадцати четырёх ячеек. Но почему бы и нет.
С прицепленной сверху глянцевой картонки на Ли взирает улыбчивый Санта, а накорябанное явно чайлдовой рукой кривоватое «помни, ты не обязан, с Новым Годом!» заставляет потрескавшиеся от мороза губы растянуться в тёплой улыбке.
— Ну, что тут у нас? — шепчет Чжун Ли в морозный воздух, подцепляя картонку у цифры «один».
Внутри лежит вовсе не конфета, как мужчина ожидал, а свёрнутый в несколько раз листок жёлтой бумаги. Пока Ли глупо на него пялится, вскинув брови, где-то за спиной слышится недовольное сонное кряхтение и последующие за ним шумные удаляющиеся шаги. С мыслями «этот ребёнок проснулся» Чжун Ли достаёт бумажку, откладывая календарь на широкий подоконник, и разворачивает её отчего-то трясущимися пальцами. От холода, наверно, от холода.
«Делай то, что хочешь» — гласит аккуратная чёрная надпись, очевидно выведенная чайлдовой рукой.
Мужчина укладывает предплечья на оконную раму и всматривается в бледно-голубое морозное небо. Мятая бумажка отправляется в полёт вместе с холодным ветром, клубы пара вырываются из горла, когда Чжун Ли выпускает надрывный смешок. Делать, что хочет, да?
Когда-то в детстве он мечтал стать архитектором. Мама хотела, чтобы он был юристом, отец — чтобы унаследовал семейный бизнес. Хоть что-то «семейное» в этой семье. После их смерти, закончивший экономический и проработавший пару лет в компании, слишком одинокий в огромном пустом доме, больше похожем на склеп, чем на место жительства, Чжун Ли решил, что больше нет смысла следовать чужим желаниям. Он сдал компанию в руки ранее отцовского, а ныне своего заместителя, поступил туда, куда мечтал, переехал в эту квартирку и нашёл друзей в двух раздолбаях-художниках, что сейчас почему-то ошиваются в его доме.
Делать то, что он хочет? А чего он хочет теперь?
Чайлдовы шаги снова слышатся в комнате, Ли прислушивается к ним, вычисляя, куда парень идёт, прикрывая слезящиеся от мороза глаза.
Делать то, что он хочет. Чжун Ли закрывает балконное окно, растирает замёрзшие ступни о лодыжки и вползает в тёплую квартиру. Чужая рыжая шевелюра быстро находится рядом с открытой дверцей холодильника. Тихо ступая по тёплому паркету, Ли слышит своё разгоняющееся в груди сердце и в панике мечущиеся клубки мыслей. Передумать он себе не даёт, подходя со спины и проскальзывая ледяными пальцами вдоль чужой талии, забираясь под край мятой футболки.
Аякс ожидаемо вздрагивает, почти ударяясь лбом о пластиковую полку. Мышцы живота напрягаются, когда его касаются холодные пальцы, а из груди вырывается задушенный выдох.
— Что ты?.. — хрипло шепчет Чайлд, не двигаясь с места, но и не вырываясь.
Ли скользит ладонями в разные стороны, ступая ближе и прижимаясь грудью к чужой спине. За грохочущим в ушах сердцем он едва не упускает то, как сильно и быстро бьётся чужое, и какое поверхностное у Тартальи дыханье.
— Делаю то, что хочу. Ты же сам написал, — выдыхает Ли в чужую покрывающуюся мурашками шею и волосы, всё ещё пахнущие хвоей. Ему кажется, что всё это так странно и рискованно, что просто дальше некуда, но, видимо, утренний мороз очень сильно дал ему в голову.
Открытый холодильник начинает недовольно шуметь, Тарталья отмирает, свистяще выдыхая и выпуская из себя терпкий шипучий смех. Он откидывает голову на чжуново плечо и закрывает глаза. Расслабляется, накрывая чужие холодные ладони тёплыми своими.
— Да, написал, — едва слышно шепчет он, улыбаясь.
Эту улыбку Чжун Ли хочется украсть и запереть под замок, чтобы больше никто и никогда её не увидел. Чтобы она была только его. Он прижимает Аякса плотнее, тыкаясь носом в чужие мягкие лохматые волосы и закрывая глаза. И чувствует, как внутри разливается приятное щекотное тепло.