Work Text:
Он чувствует себя бездомной собакой. Красивой и породистой, но всё же бездомной. И такое противное одиночество, никогда не волновавшее его прежде, обволакивает тело липкой пеленой, когда Чонгук бродит, неприкаянный, по знакомым улицам. Он смотрит на милые влюблённые парочки, обнимающиеся и целующиеся по углам, и хочет перестать чувствовать себя так отвратно, как побитая псина.
У каждой собаки должен быть свой человек, и Чонгук своего нашёл. Только у этого человека уже есть кто-то другой «свой». Чонгук всегда хотел принадлежать кому-то и хотел, чтобы принадлежали ему. Он смотрел на красивые истории в книжках и мультфильмах и мечтал, что в его жизни всё непременно будет так же. Так глупо и так нелепо. По-детски наивно — взаимная любовь до гроба. Без ссор, обид и расставаний. Без раздирающей боли в глубине грудной клетки, стаей котов разрывающей внутренности. Но мир не та сказка, которую можно найти в детских книжках, а Чонгук — давно уже не глупый ребёнок. Всё, что ему приготовила жизнь — наблюдение со стороны, как кто-то другой обнимает его человека, прижимает к себе крепко, но лениво. Чонгук чувствует себя второстепенным персонажем в собственной жизни. Тем самым парнем, которого бросает главная героиня и уходит к кому-то более красивому и популярному. К кому-то более. Он смотрит, как натягивается его невидимый поводок, привязанный к чужой руке, видит, как кто-то другой тянет на себя его человека и никогда не позволяет вести. Чонгук думает, что готов сесть на стальную цепь около будки, лишь бы оказаться не вне этого метафизического забора, а внутри. Он готов бежать за своим человеком израненной, побитой псиной, удерживая поводок в зубах, до самого края света, готов броситься за ним в ледяную воду, готов ждать на крыльце его возвращения.
Чонгук думает, что он окончательно помешался.
Он каким-то чудесным образом умудряется перебиваться подачками на стороне, выживая на каких-то обрывках ласки и ни к чему не обязывающих связях с выцепленными в клубах подвыпившими дамами, но всё равно возвращается туда, где его не ждут. Вернее, ждут, но не так, как хотелось бы. Потому что в доме всегда есть Чонгук, Тэхён и его парень. Холодный и равнодушный, немного грубый, обращающийся к Чону со снисходительным «Гуки» и раздирающий привычную домашнюю атмосферу в лоскуты. Чонгук хочет перегрызть ему горло своими зубами, но не осмеливается расстраивать Тэ. Он просто вечер за вечером сидит в стороне, на кресле или за ноутбуком, украдкой любуясь нескончаемыми искрящимися улыбками, посвященными не ему, слушает мягкий глубокий голос, рассказывающий что-то неизменно смешное, натянуто улыбается в ответ на изредка обращённые на него обеспокоенные взгляды и внутренне рассыпается на крупицы. Чонгук так бесконечно устал улыбаться, что щёки сводит от неестественности и фальши.
А потом, глубокой ночью, когда необходимость притворяться испаряется, как вода под летним солнцем, он лежит и долго-долго смотрит в белый потолок, вслушиваясь в мерное тиканье часов на тумбе и пытаясь понять, когда же в его жизни всё пошло по наклонной. Чон пропадает на работе, погружаясь в неё если не с головой, то уж точно по самые плечи, выбирается в тренажёрный зал, нагружая тело до треска в мышцах — чтобы ни мыслей, ни сил, изредка барахтает в этой трясине передними лапами и вечерами смотрит из своего болота за проезжающей мимо каретой с прекрасным принцем. И вязнет сильнее. Он раздирает грудину когтями, пытаясь вытащить беспокойное сердце, заходящееся в припадке от каждого мимолётного взгляда в его сторону.
Чонгук ощущает себя бездомной собакой, родившейся и выросшей на улице, привыкшей выгрызать зубами то, что необходимо для существования, а если не получается, то после в тишине зализывать кровоточащие раны. Его всегда считали центром компании, любимчиком и, вообще, хорошим человеком. Люди тянулись к нему, звали на вечеринки и в клубы, улыбались ему и вместе с ним, делили с ним комнату и кровать. Но никто никогда не называл его другом, никто никогда не говорил, что любит его. Даже родители в последнее время словно забыли о его существовании. Да он и сам никогда не думал, что способен так просто взять и самолично привязаться к человеку, подкормившему его пустую душу неожиданным искренним теплом. Чонгук прекрасно понимает, что пропал уже в тот момент, когда пришёл снова, не опасаясь отравы или предательства, когда подставил свою взъерошенную шерсть под чужие мягкие пальцы, когда лежал на чужих коленях, умирая и возрождаясь от того, как гулко в груди отзывалось собственное сердце. Чонгук пропал в тот проклятый миг, когда Тэхён предложил снимать комнату вместе. Когда назвал его другом и улыбнулся своей привычной нелепой улыбкой, от которой вокруг становилось словно светлее. А потом познакомил со своим парнем, неприятным, но улыбчивым кем-то, чьего имени Чонгук не хотел запоминать. Потому что он не должен был чувствовать себя преданным, ведь никто ничего ему не обещал. Это всегда была просто дружба, просто сожительство. Это всегда был просто Тэхён.
Ничего никогда не было просто. И Чонгук чувствует себя преданным. Во всех смыслах этого слова.
А потом однажды вечером он возвращается с работы, уставший настолько, что еле может передвигать ноги, вваливается в квартиру абсолютно разбитый, желающий лишь принять душ и, возможно, провести немного времени, развалившись с Тэ на диване перед телевизором. И замирает на пороге каменной статуей. Потому что из комнаты Тэхёна доносятся громкие стоны крайне однозначного характера. Женские. Чонгук позволяет себе постоять в коридоре несколько мучительно долгих секунд, размышляя о том, насколько он устал, чтобы разбираться в данной ситуации. Или стоит просто забить и пройти в свою комнату. Сознание подсказывает о том, что никакой стонущей женщины в этой квартире быть не может, если только кому-то не приспичило посмотреть порно без наушников. Какое-то нездоровое любопытство, зародившееся в его подбитом мозгу, очевидно, из-за усталости, вынуждает сделать несколько нетвёрдых шагов в сторону комнаты и медленно открыть едва ли закрытую дверь. Помещение плывёт перед глазами так, словно Чон бухал несколько дней к ряду, стены расходятся в стороны, извиваясь подобно лианам, приглушённый свет бликует уж как-то слишком ярко. Чонгуков взгляд скользит по чужой спине, слишком не тэхёновой, по поворачивающемуся на шум удивлённому лицу, по распластанной по кровати обнажённой незнакомой девушке, спотыкается о расползшиеся в издевательской ухмылке губы. Чонгук застывает, пойманный в капкан этой недоулыбкой. Её хочется стереть, содрать с себя, как потрескавшуюся старую кожу.
Чужие губы распахиваются в елейном: «Гуки, мы заняты, не мог бы ты уйти на какое-то время». И это далеко не вопрос. Голос хриплый и неприятный, режущий по коже, как наждачная бумага. Чонгуку ужасно хочется развернуться и броситься бежать в сторону выхода, чтобы удержать в себе злость и тошноту, поднимающиеся от живота к горлу горячими волнами. Но взгляд продолжает скользить по комнате, цепляясь за незначительные детали: разбросанную по полу чужую одежду, Тэхёнову пёструю олимпийку на стуле, приоткрытое окно, кактусы на подоконнике с повязанными на них цветными бантиками, царапины на стене над столом, где Тэхён едва не уронил полку себе на голову, большие постеры с супергероями. Немного грубое «Гуки» доносится до него словно через вату, когда Чонгук останавливает взор на фотографии в простой красной рамке. На ней Тэхён на фоне водопада, неизменно улыбчивый и тёплый, и рядом его недалёкий парень, не менее улыбчивый там, разложивший по кровати какую-то незнакомую девушку здесь.
Чонгук бросает в нахмуренного парня ядовитым насмешливым взглядом, украденным у него же, и произносит только: «А Тэхён?» Голос противно проседает на последнем слоге, вырываясь почти с рычанием, в глубине груди разгорается пламя гнева за его, его, чёрт побери, Тэхёна, который не заслужил в своей жизни такого мудака.
Чонгук чувствует, как его невидимый ошейник впивается в шею острыми шипами, заставляя задыхаться от подступающей злости, в глотке булькает кровью, хлестающей из разорванного горла. В данный момент Чонгуку кажется, что он может убивать взглядом. Пространство вокруг трещит по швам, расползаясь в стороны, в оглушительной тишине высокий женский голос, вопросительно интересующийся происходящим, звучит настолько остро и неестественно, что Чон внезапно отмирает. Он чувствует, как дрожат от злости и отчаяния его пальцы, и сжимает их в кулаки. Мышцы в руках напрягаются, готовясь припечатать кого-то к стенке, в голове шумит. Чонгук прикрывает на несколько секунд глаза, дыша тяжело, будто после марафона, и усердно давит в себе очередную волну ненависти. Кидает в девушку своей милейшей улыбкой, картинно извиняется за неудобства и уходит их комнаты, посильнее захлопывая дверь. Уходит из квартиры, краем глаза замечая оставленные на паркете следы от грязных кроссовок. Уходит из дома, нервно выдыхая в тёплый вечерний воздух.
Чон стоит на крыльце многоэтажки, давясь злостью и кислородом, идущими не в то горло, и тупо пялится на проезжающие машины. Шестерёнки в мозгу отчаянно крутятся, мечась между двумя равноценно идиотскими вариантами: как можно быстрее рассказать обо всём Тэхёну и стать послом, принёсшим дурную весть, или ничего не говорить, закопав этот склизкий шипастый секрет в глубине своей памяти. А потом ночами терзаться от гулкой колючей вины и скрываемой тайны, которая, естественно, однажды станет явью. И Ким всё равно узнает. В любом из двух случаев Чонгук Тэхёна потеряет. Выбирать из плохих альтернатив не в новинку, так что Чон облизывает пересохшие губы и устало опускается на скамейку около крыльца. В воздухе сквозит застоявшейся летней духотой, запахом горелых шин и немного болью. Фонарь над головой трещит тускло и растерянно. Чонгуку кажется, что на его голову свалилось слишком многое. Что мешало ему задержаться на работе чуть подольше или опоздать на автобус? Какой демон заставил его идти прямо домой, не забегая по пути в магазин?
Воздух оседает в лёгких горькой пылью, Чонгук невидяще пялится на сжатый в ладони телефон и думает, что вот в данный момент не помешала бы сигарета и стакан чего-нибудь покрепче. Но Чон не курит, да и пьёт крайне редко. Обычно в компании Тэхёна. Вспыхнувшие в сознании бесчисленные картинки с улыбающимся и радостным хёном режут по грудине пострашнее ножа, отдаваясь тупой карябающей болью в сердце. Он хотел бы знать правду. Горькую, болезненную, переворачивающую жизнь наизнанку, но правду. Всю до последней крупицы. В этом всегда была застоявшаяся тэхёнова философия — горькая правда лучше сладкой лжи. Ведь вместе с детской счастливой невинностью внутри у него хранилось что-то такое глубокое и взрослое, что-то такое, мелькающее периодически в тёмных глазах за искрящимся весельем маревом, едва ли заметное за счастливыми улыбками и басистым смехом.
Чонгук стискивает до скрипа зубы и включает телефон. На заставке — перепачканный клубничным мороженным улыбчивый Тэхён, а внутри — сжимающееся в пружину напряжение. Позвонить — дело двух кликов, и вот в трубке у уха уже доносятся гулкие тяжёлые гудки. Ким отвечает почти сразу. В телефоне раздаётся шуршание, а потом – чуть хриплый уставший голос.
— Чонгукки, чего звонишь? Что-то случилось? — от Тэхёна сквозит зарождающимся волнением, и Чонгук почти видит, как где-то на том конце телефонного звонка парень закусывает губу.
Чон дышит, собирая расползающиеся мысли в кучу, глупо смотрит в темнеющее синее небо и не знает, как начать. Проходит несколько бесконечно долгих секунд, наполненных тяжёлым тэхёновым дыханием около уха и звуком стучащей по асфальту подошвы чоновского ботинка.
— Гуки?
— Где ты сейчас? — Чон едва ли узнаёт свой голос. В нём боли столько, сколько не было, наверно, никогда, а ещё немного усталости, отчаяния и волнения, зарождающаяся паника и щепотка желания бросить нахрен трубку.
— Я почти уже дома, вот буквально минут десять осталось дойти. Скажи, что-то случилось? — Тэхён переживает, это слышно в его сипящем голосе и усиленном шуршании шагов где-то на фоне.
— Жду около подъезда, нужно поговорить.
Чонгук сбрасывает вызов, пересиливая желание выдать всё прямо так, и выдыхает клубок раздражения в пропитанный летним зноем воздух, задыхаясь в своём бессилии. В голове звенит, мышцы ноют, а с таким трудом сохраняемое хотя бы внешне спокойствие трещит по швам. Ужасно хочется разрыдаться. Но где-то там Тэхён, который, должно быть, медленно сжирает сам себя на волнении и бежит сломя голову домой. С каждой протекающей секундой Чонгуку всё больше хочется, чтобы сегодняшнего дня не существовало.
Но вот из-за угла дома выруливает Тэхён в своей безразмерной белой рубашке и бежит прямо к скамейке, источая нервозность всем своим телом. Он останавливается, едва не снося собой мусорку, почти спотыкается о вытянутые чонгуковы ноги и смотрит взволнованно, задыхаясь от быстрого бега.
— Что? — выдаёт он сипло спустя несколько секунд тяжёлого дыхания и смотрит сверху вниз огромными распахнутыми глазами. Дёрганный и потерянный.
— Тэ, — Чонгук почти давится словами, смотря на такое родное испуганное лицо, и жестом указывает на скамейку рядом с собой. Хочется притянуть Тэхёна к себе, сжать в объятиях и никогда не отпускать.
Ким недоверчиво косится в сторону многоэтажки, затем переводит чуть более растерянный взгляд на Чонгука и медленно опускается рядом, подкладывая ногу под себя. Смотрит нервно и колко, а в глубине тёмных глаз расплывается что-то такое колючее, острое и тяжёлое. Чон неуклюже заламывает пальцы и трёт переносицу, бегает глазами в разные стороны, стараясь не смотреть вперёд, и выдыхает, собирая всю свою решимость в кучу. Вот сейчас он скажет — и всё закончится. Тэхён не простит его, он не поверит или возненавидит за сказанное. И не будет больше тёплых дружеских посиделок и мягких объятий перед телевизором. Никаких нелепых шуток и безумных историй перед сном. Никакой подгоревшей яичницы ранним воскресным утром и никаких долгих вечерних сеансов в компьютерных играх. Больше не будет счастливых тэхёновых улыбок и глупых ссор из-за не помытой посуды.
Тихое «Гуки» вырывает парня из потока воспоминаний, и Чонгук переводит потерянный взгляд на сжавшегося на скамейке Тэхёна. Он в своей огромной рубашке кажется моложе, чем есть на самом деле, светлые волосы растрёпаны, а на щеках ещё не сошёл румянец от быстрого бега, он нервно кусает губы и смотрит своими распахнутыми глазами в самую душу. Такой бесконечно красивый и бесконечно несчастный. Сидящий вот здесь рядом на скамейке, но так бесконечно далеко. Чонгук проглатывает вязкую слюну, кривится и сцепляет подрагивающие ладони между собой. Решается.
— Я вернулся домой, а там…он. И ещё она, — Чон выдыхает. Потом вдыхает снова горячий летний воздух и смотрит беспомощно, не в силах подобрать слова. — Я хотел ему врезать, но у неё был голос такой противный, а ещё там была твоя олимпийка и та фотография… И я, ну, в общем, я ушёл. А потом позвонил тебе. Вот.
Чон заламывает пальцы в какой-то непонятной фигуре, горбит спину и прячет взгляд за чёлкой, смотрит на Тэхёна провинившимся псом — загнанно и виновато. Словно это он изменил ему с какой-то левой бабой, словно это он наплевал на всё и вот так просто притащил в дом кого-то чужого и разложил по тэхёновой кровати прямо на его постельном белье с кроликами, словно это он предал чужое доверие и так просто растоптал чужие чувства в пыль.
На душе крайне погано, по рёбрам стекает раскалённая лава, а Тэхён напротив сидит застывшей фигурой и всё ещё смотрит, почти не моргая. Тэхён говорит «я знаю», говорит «он давно уже так», кусает губы и отводит взгляд. Он говорит «прости, что ты увидел это, я поговорю с ним» и смотрит влажными тёмными глазами.
У Чонгука внутри, кажется, всё обрывается с громким треском. В ушах звенит, и парень неловко поднимается со скамейки. Ловит взволнованный вопросительный взгляд и распахивает рот, пытаясь то ли сказать что-то, то ли вдохнуть. В горле свербит, а в животе в бомбу скручивается злость, такая яркая и кипящая, перемешанная с гулким отчаянием. Она детонирует с едва слышным тэхёновым «прости» и разносит чонгуковы внутренности в разные стороны, вжимая их в рёбра и позвоночник. Чонгук скрипит зубами, выдыхает рвано и смотрит на Тэхёна, вытянутого перпендикулярно скамейке в тугую струну.
— Ты знал? Ты знал и всё ещё встречался с ним? Почему, чёрт побери?! — Чонгуку кажется, что от накрывающего отчаяния он кричит, но голоса своего не слышит. В груди что-то рассыпается, а желание вернуться в квартиру и размазать чужую голову по стенке растёт с космической скоростью. — Почему ты не бросил его?
— Я не хотел оставаться один. Уж лучше так, чем… — Тэхён закусывает нижнюю губу и врезается взглядом в асфальт под чоновыми ногами. Его взъерошенные волосы треплет ветер, а рубашка оседает на плечах белым маревом.
Чонгук чувствует, что злость тухнет с противным шипением, как залитый водой костёр. От него поднимается сероватый дымок, скручивающийся и растворяющийся в вечернем небе. Сердце бьётся рвано, уставшее и побитое, всё ещё бесконечно преданное. Чонгук выдыхает тоскливое «у тебя всегда был я», встречает выброшенный в его сторону резкий удивлённый взгляд, улыбается криво и нервно смеётся, ловя искру понимания в чужих глазах. Он ломается где-то внутри, невидимый ошейник трещит по швам, сползая с шеи и падая на землю. Чонгук разворачивается и срывается на бег, отмахиваясь от брошенных в спину слов. Он убегает как последний трус, давится воздухом и подступающими слезами и мечтает, чтобы этого дня никогда не было.
Чонгук убегает так далеко, как только может. И даже дальше — к родителям в родной город. Он берёт отпуск, в который начальство отпускает его без каких-либо вопросов, только завидев чёрные тени под глазами и красные от полопавшихся капилляров белки глаз. Мама встречает радостными объятиями, отец — подозрительным прищуром.
Родители работают, поэтому днём парень остаётся дома в гордом одиночестве, заплутавший в своих мыслях и съедающий себя изнутри.
Чонгук лежит в своей старой кровати и невидящим взглядом пялится на наклеенный на потолке постер с железным человеком. Вот уж кто никогда не убегал от проблем, так это Тони Старк. Стоило бы поучиться.
За окном поют птички и шелестит листьями старая дикая яблоня, светит тёплое летнее солнце и разносится далёкий машинный гул. Вставать не хочется, и Чонгук вслушивается в гуляющий по пустующему дому ветер. Хочется остаться в своей детской комнате навсегда, спрятаться от навалившегося говна под большим одеялом и больше никогда из-под него не вылезать. Чтобы не знать, что где-то там есть Тэхён, который перестал звонить на третий день без ответа, который оставил сотню пропущенных звонков и столько же непрочитанных сообщений. Чонгук поворачивается на бок и цепляется взглядом за лежащий на тумбочке телефон. Он перестал разрываться от звонков вот уже четыре дня назад, и Чон не может решить, стало ли ему от этого более спокойно или более тоскливо. Ведь где-то там всё ещё есть Тэхён, его бедный Тэхён, которого он так нечестно бросил наедине с его болью и чужим предательством. Возможно, он тоже в какой-то степени его предал, позорно поджав хвост. Чонгук, кажется, ненавидит себя сильнее, чем когда бы то ни было.
Звонок разносится по дому ужасно громкий и непривычный настолько, что Чон почти подскакивает на кровати от неожиданности. В воспоминаниях проносится вечернее мамино «завтра может зайти соседка вернуть миксер», так что Чонгук лениво поднимается с кровати и спускается на первый этаж, попутно натягивая старую, застиранную почти до дыр футболку с Халком, которая налезла явно каким-то чудом. Без тени сомнения парень открывает входную дверь и застывает на пороге, впиваясь взглядом в знакомые до боли тёмные глаза. В голове кто-то кричит благим матом, а в груди разрастается малодушное желание захлопнуть дверь.
Тэхён на пороге какой-то помятый и потерянный, растрёпанный сильнее, чем обычно, и бесконечно уставший. Под тёплыми прищуренными глазами — синеватые круги, а на щеке –свежие царапины. Тэхён смотрит пристально, бегает глазами по удивлённому чонгуковому лицу и жуёт привычно потрескавшиеся губы. На нём нелепая футболка с Чужим, висящая парусом на худых плечах, широкие бежевые штаны и голубые шлёпанцы с цветочками. Тэхён перед ним такой привычный, но при этом такой неуловимо странный, что Чонгук не может сдвинуться с места и лишь неверующе моргает, цепляясь пальцами за дверь, как за спасательный круг.
Тэхён говорит «привет, Гуки», говорит «давно не виделись», улыбается слабо и щурится от попавшего в глаза солнечного луча. Чонгук слышит тихое «я скучал», тяжёлое дыхание и всё ещё не верит своим глазам.
— Что ты здесь? — выдаёт он спустя минуту молчания и смотрит на резко замолчавшего хёна с искренним непониманием. Он ведь сбежал, бросил его одного разбираться с навалившимся, не отвечал на звонки и не читал сообщений, а Тэхён — вот он тут, знакомый и до странного близкий.
— Я его бросил.
Ким вроде шепчет, а внутри у Чонгука всё доносится звоном колокола и взрывающимися многотонными бомбами. Чонгук шепчет в ответ нелепое «хорошо, а здесь то ты зачем» и давится воздухом, когда Тэхён притягивает его к себе и зажимает в объятиях. Такой тёплый, мягкий и родной, что слёзы наворачиваются сами по себе, скатываются из глаз на чужую пахнущую миндалём футболку и оседают гулкой болью в районе груди. Чон обнимает в ответ, прижимая тощее тело к себе сильнее, чтобы ближе, теснее, ярче, зарывается лицом в шею и скулит побитой собакой. Тэхён гладит его по угольно-чёрным спутанным со сна волосам и шепчет на ухо надрывное «прости, Чонгукки, я такой идиот», прижимаясь щекой и прикрывая щиплющие от слёз глаза. Тэхён шепчет срывающееся «я не могу без тебя, давай вернёмся домой» и плачет в чужое плечо.
Чонгук обнимает дрожащее от слёз тело сильнее и думает, что в той или иной жизни все собаки все-таки находят свой дом.