Work Text:
Сказать, что Чонгук не чувствует себя в своей тарелке — ничего не сказать. Он не любит пить, не любит танцевать, он вообще не «из этих» — не из экстравертов. Но ситуация как будто вынуждает: они в Амстердаме на один день, проездом. Молоды и должны попробовать все, что можно. Они уже были в двух клубах за эту ночь, и вот, напоследок, забрели в гей-клуб. No homo, просто чтобы посмотреть, как оно бывает. По сути, чтобы поставить галочку у всех пунктов бакетлиста. Такие планы у Чимина, а Чонгук… Чонгук просто соглашается. Пить не хочется, но будто бы надо. Он не очень хорошо переносит алкоголь, но вся ситуация подталкивает.
Музыка слишком громкая, приходится перекрикивать, это сильно бьет по голове. Народу в клубе столько, что не протолкнуться. Непонятно, сколько нужно выпить, чтобы не обращать внимания. Но Чонгук не сдается: когда Чимин подвигает третий шот, Чонгук опрокидывает в себя его содержимое. И чем больше он пьет, тем больше сомневается, что это все может быть весело. Его не мутит, но близко к тому. Он присаживается за барную стойку, чтобы не качаться.
Это их последнее лето перед университетом, и от него надо получить по максимуму: поэтому они и собрались в такое странное путешествие. Галопом по Европам, дословно: Франция, Бельгия и Нидерланды за две недели. Это казалось замечательной идеей. Но уже где-то в Брюгге они были так выжаты постоянными переездами, что хотелось только поскорее вернуться. Поэтому, как бы ни был прекрасен Амстердам, Чонгук даже рад, что уже завтра они летят домой.
— Поверить не могу, что уже завтра мы летим домой, — канючит Чимин. — Я так не хочу уезжать!
Ему, наоборот, нужно, чтобы впечатления менялись каждый день: ходить куда-то, на что-то смотреть, кого-то слушать. Чонгука это не цепляет, но за годы старшей школы он привык везде таскаться с Чимином.
— Ммм, — тянет Чонгук. — Это да… Время так быстро пролетело.
— Да, и было так хорошо, — захмелевший Чимин печально качает головой. — Так хорошо провели время…
Чонгук не отвечает, потому что не знает, что тут ответить. Первые дни и правда были хорошими, но потом он очень устал от постоянной дороги и компании друга. Вот так всегда: кажется, что поездка будет отличной, но в итоге устаешь от нее больше, чем успеваешь насладиться. Но Чимина и без его ответа осеняет, и он доверительно подвигается к Чонгуку, держась за барную стойку:
— Слушай! Давай вернемся через год? Следующим летом, — его глаза так и горят этой идеей. — По местам, которые не успели посмотреть по дороге… Или вообще в страны, где мы ни были! На юг, например… Португалия, говорят, классная и дешевая…
— Дешевая, — повторяет Чонгук, пытаясь собрать в кучу разбежавшиеся от шотов мысли. — Допустим. А дорогу ты как оплачивать собрался? Мы же будем учиться, ты не сможешь нормально работать.
— Всегда можно накопить, — отмахивается Чимин.
— Накопить? — переспрашивает Чонгук с ухмылкой. — Когда ты копил на что-то? Ты вообще знаешь, как это делается?
— Вооот, — тянет Чимин довольно: — Заодно и научусь! Выпьем за это!
Он подтягивается на край барной стойки, машет рукой, двумя пальцами показывает бармену, чтобы тот повторил. Все две недели они только дегустировали пиво, так что теперь Чимин отрывается с крепким алкоголем. Опыта ему не занимать. Еще в школе он лучше всех разбирался в напитках, и Чонгук этого никогда не мог понять: его к алкоголю никогда не тянуло, даже из детского любопытства.
Бармен наливает две стопки из высокой прозрачной бутылки — Чонгук даже не знает, что это. Какой-то известный местный напиток, который подается сильно охлажденным. Чимин что-то про него говорил. Чимин вообще много говорит. Но Чонгук так пьян, что ничего не помнит — более того, уже и то, что они находятся в гей-клубе, его ни капельки не смущает. Никто к ним не лезет, и все не так уж и страшно.
— Ну, что, — Чимин в предвкушении тянет к ним рюмки, отдает одну Чонгуку — тот встает, как перед специальным ритуалом. — За будущее?
В таком амплуа он напоминает одного из тех нелепых взрослых на семейных праздниках, у которых на любой случай найдется тост. Как будто им всегда нужен какой-то повод, чтобы еще выпить. Вот так же и Чимину.
— За будущее, — Чонгук ухмыляется ассоциации, и они одновременно опрокидывают шоты. Все тело передергивает, и Чонгук жмурится до вспышек перед глазами, и даже музыка как будто становится тише. Господи, как же это ужасно! Зачем он это опять сделал?
— Ты в порядке? — смеется Чимин, похлопывая его по спине, и тогда Чонгук понимает, что согнулся вдвое.
— Да, — тяжело кряхтит Чонгук, открывая глаза и выпрямляясь.
— Оу, парень, все хорошо? — слышится женский голос, и тогда Чонгук замечает девушку, и тогда понимает, что обратилась она к ним по-английски. Судя по виду, она танцевала и пришла, чтобы что-нибудь заказать, но вместо этого врезалась в их парочку.
— Да, просто редко пью, — давит Чонгук и глубоко вдыхает. Его ведет, и он снова садится на стул. Может же быть такое, что алкоголь на него влияет слишком сильно от того, что он к нему еще не привык?
— Ааа, — тянет девушка и, оглядывая их, интересуется: — А вам же… Вам есть уже восемнадцать?
— Сочтем это за комплимент, — смеется Чимин, в то время как Чонгука вопрос застает врасплох: — Конечно, у нас даже документы на входе проверили.
— Здесь? — девушка удивляется. — Где-то здесь спрашивают документы в клубах?
— Здесь, — подтверждает Чимин. — В двух из трех спросили.
— Вау, — выдыхает девушка, словно никогда о таком не слышала. — Нет, конечно, есть клубы, в которых это нужно… Но… Ладно, — она улыбается, будто вспомнив что-то не то, и поворачивается к Чонгуку: — Все приходит с опытом, привыкнешь еще.
— Ага, — только и тянет Чонгук. Его мутит. Он чувствует, что его сейчас вывернет прямо на золотистые шпильки девушки: — Извините… Сейчас вернусь.
— Чонгу… — только и успевает всполошиться Чимин, как Чонгук уже пропадает где-то на краю разгоряченной толпы.
Ох, как же будет нелепо, и почему это всегда он… Каким-то чудом он все-таки успевает добраться до туалетов и там оказывается свободная кабинка, хотя вокруг полно народу — кто-то болтает, кто-то затягивается явно не сигаретой, кто-то вовсю обжимается, наплевав на приватность. Ох уж этот уникальный вайб андеграундных европейских клубов. В последний момент Чонгук закрывает дверь и в следующую же секунду склоняется над унитазом в мощном порыве — его все-таки выворачивает. Непередаваемо. Это еще не закончилось, а уже хочется забыть. Чонгук так проворно сориентировался потому, что его тело уже несколько раз реагировало так на крепкий алкоголь: впервые это было на вечеринке с одноклассниками из числа тех, на которых школьники впервые пробуют алкоголь. За тот раз ему до сих пор стыдно. И каждый раз перед тем, как пить крепкий алкоголь, он говорит себе, что в этот раз все точно будет по-другому. Но вот, все чаще это заканчивается одинаково.
Слезы, сопли и слюни — по лицу течет все. Чонгук обессиленно садится прямо на пол, прислоняется к холодной стене. На улице лето, но клуб располагается в подвале старого здания в центре, так что тут прохладно. Плюс, Чонгука потряхивает от произошедшего. Он отчаянно вытирает лицо туалетной бумагой и рукавами, тяжело вздыхает. Кто-то стучит по кабинке, спрашивает что-то. Чонгук не знает языка, он не понимает и не отвечает, и тогда спрашивают на английском:
— Парень, ты в порядке? — все спрашивают у него одно и то же.
— Да, да, — поспешно отвечает Чонгук, но тут чувствует, что его тянет второй раз, и второй раз склоняется, и второй раз все повторяется. Отвратительно… Просто ужасно. И сразу такое чувство, что хочется только пожалеть себя — как же жестока жизнь!
Он снова садится, старается дышать глубоко. Снова все течет по лицу, и в нос забивается отвратный запах. Чонгук сидит так еще некоторое время — кажется, что очень долго — и приступ отступает. Он вытирает лицо, тяжело поднимается, смывает воду и откашливается, а потом выходит из кабинки. Никого, кто интересовался бы его самочувствием, вокруг нет — только некоторые странно посматривают в его сторону. Шатаясь, он пробирается к раковинам, полощет рот и умывается так, будто хочет стереть свое лицо напрочь. От холодной воды становится лучше. Бумажных полотенец в держателе давно нет, так что он вытирает лицо футболкой и двигается в сторону главного зала.
Ему все еще плохо, и он вдруг понимает, насколько душно в этом месте и как дурно ему от музыки. Чимина за баром не оказывается, и Чонгук кое-как пробирается к выходу. А там, наконец, прохлада летней ночи и внезапная тишина — по крайней мере, именно так чувствуются разговоры курильщиков в сравнении с музыкой в клубе. Чонгук невольно удивляется собственной чувствительности. Что же это такое? Все люди нормально это воспринимают, а он… Сколько себя помнит, он всегда жил в наушниках, всегда с музыкой. Но если она в колонках, да так громко, это невыносимо.
Он отходит в сторону, подальше от посетителей, и доходит до края маленького зеленого уголка, расположившегося прямо на берегу канала. Чонгук глубоко вдыхает, стараясь успокоиться. Его ноги подрагивают, и он опирается на перила узкой набережной, чтобы чуть отдохнуть.
Свежий воздух — настоящая панацея в такой ситуации, и сознание проясняется. Кажется, алкоголь вышел весь, и совсем скоро ему станет лучше. Он уже знает, как это работает. Чонгук все еще дышит глубоко, и тошнота наконец отступает. Но настроение скверное — хуже некуда. Возвращаться не хочется. И Чимин куда-то запропастился… Он пялится на брусчатку и думает, как быть и что делать, когда кто-то подходит к нему и говорит по-корейски:
— Сколько же ты выпил, что так плохо стало?
В шоке от родной речи Чонгук поднимает глаза и видит двух мужчин, один из которых что-то ему протягивает. Это оказывается тонкая пластинка жвачки Wrigley’s — настоящее спасение. Чонгук тут же берет ее, не думая. Они оба в черном; тот, что стоит ближе к Чонгуку — в кожанке и в шапке бини, тоже черной. Из-под нее виднеются светлые волосы. Это он говорил, и Чонгук внимательно оглядывает его лицо, красивое и дружелюбное. Они не виделись раньше, но, видимо, он тогда постучал по двери. На вид ему лет тридцать, но точно не скажешь. Его приятель, стоящий поодаль, держится отстраненно.
— Да… Спасибо. Я особо и не пил, не знаю, что это, — говорит Чонгук, сконфузившись.
— И часто у тебя такое? — интересуется новый знакомый, как будто это не личное дело.
— Всякий раз, как пью, — отвечает Чонгук. Ему интересно, кто они, собственно, такие. Но он не успевает спросить:
— Оу… — мужчина пристально разглядывает его. — А еще ты весь бледный, но на щеках румянец пятнами. Странно, а? — говорит он так, будто знает что-то, чего не знает Чонгук.
— Что ты имеешь в виду? — недоумевает Чонгук, наплевав на приличия и обращаясь фамильярно.
— Похоже на непереносимость алкоголя, — заключает новый знакомый. — Иначе эффект был бы только через пару часов, да и от большого количества.
— Оу… — тянет Чонгук задумчиво. Непереносимость? Он о таком никогда и не слышал. И вдруг, неожиданно для себя самого, он язвит: — А ты, что ли, врач?
— Нет, — собеседник смеется. — Но я на него когда-то учился.
— Пока не вылетел, — подмечает его друг, подходя ближе. — И вот, мы здесь.
— Да ладно, времени не было совсем, — снова улыбается парень: — Да и вообще, — с деланным возмущением: — Сам притащил мне garage band и говорит: «Прикинь, музыку теперь можно делать без инструментов, нужен только ноутбук», а теперь, — он передразнивает в шутку: — Вот, мы здесь.
— Вы занимаетесь музыкой? — удивленно переспрашивает Чонгук, разглядывая загадочных знакомых.
— Ну, да… Так, иногда. В итоге получилось так, что ничего другого мы и не умеем, — он улыбается заразительно, все время улыбается, и как бы невзначай вспоминает: — Кстати, я Ким Тэхен. А это Мин Юнги.
— Чон Чонгук, — отвечает Чонгук.
— Чонгук, — повторяет Тэхен. И тогда между ними повисает молчание, которого Чонгук не понимает. Они стоят так, глядя друг на друга, пока Тэхен не говорит наконец: — Мы, на самом деле, домой уже собирались. Не хочешь с нами? Тут совсем недалеко.
Предложение звучит невинно, но все равно кажется странным. Чонгук смущается. Идти куда-то с еле знакомыми людьми — не лучшая идея. Да и зачем? И то, что познакомились они у гей-клуба, добавляет ситуации непривычной неловкости. Чонгук теряется в контекстах.
— Зачем? — интересуется он, стараясь выглядеть дружелюбно.
— Тебе ведь плохо, — легко отвечает Тэхен. — Кто-то же должен о тебе позаботиться? — От этого Чонгук замирает, теряясь совершенно. Но почему-то не спрашивает, что это значит — он не уверен, что хочет знать. Но что-то в нем так и тянет продолжать этот разговор. Тэхен, будто осознав двусмысленность, добавляет: — Ну, надо восстановиться. Сладкий чай, витамин С, теплый плед. Отдохнуть и прийти в себя.
— Я, наверное, лучше домой, — говорит Чонгук, чуть подумав. — Завтра нам с другом уезжать, хочу заранее собраться.
— Да? — переспрашивает Тэхен, будто ответ неожиданный. — О, ну ладно… Хорошо. Тогда конечно, — он пожимает плечами. — А откуда вы?
— Пусан, — отвечает Чонгук, а потом показывает пластинку жевачки и улыбается: — Кстати, спасибо.
— Да не за что, — улыбается в ответ Тэхен. Они стоят так до непонятного долго, просто пялясь друг на друга, пока Тэхен не приходит в себя: — Ну, ладно. Хорошо… Береги себя. И хорошей дороги домой.
— И вам, — отвечает Чонгук. И только когда они отходят, он понимает, что все это было как-то странно. Весь сеттинг. Что Тэхена хотелось разглядывать, и вот он завис. А еще, что причина не идти надумана: он просто испугался. Мало ли, что может произойти?
И думает: действительно, что может произойти? Не похоже, будто кто-то из них пытался его склеить. Может, они встречаются. А может, просто друзья и мимо проходили. Но он не соврал: завтра уезжать, нужно собраться. Да и после того, как его прополоскало, хочется отдохнуть. После такого хочется только лежать и восстанавливаться. И в такой парадигме теплый чай и местечко под пледом на диване — не самая плохая идея.
Чонгук смотрит на пластинку жвачки, будто ожидая от нее ответов. По нулям. Он раскрывает ее, выкидывает бумажку, начинает ее жевать. Стоит так еще немного. А потом направляется обратно, в сторону клуба: надо выловить Чимина и идти домой. Тот не захочет, но пофиг — пьяного его несложно уговорить. Чонгук возвращается и снова погружается в оглушающую музыку и разгоряченную толпу. Он почти протрезвел, и это все кажется несуразным. Он проходит к барной стойке, но там Чимина нет. Чонгук оглядывается и вдруг замечает его: посреди танцпола он целуется с девушкой, которая интересовалась здоровьем Чонгука. Они танцуют, но это выбивается из общего ритма — поглощены друг другом. Если от алкоголя вот такие вот бенефиты, то можно понять, почему его все так хлещут. Чонгук хмурится и отводит глаза.
Чимин, значит, не обратил никакого внимания на то, что Чонгука скрутило, а теперь зависает с этой девчонкой? Он ведь даже не узнал, все ли в порядке. Чонгук злится, но понимает: они столько выпили, что восприятия хватает только на «здесь» и «сейчас». Он тут, чтобы жизнью наслаждаться, а не нянчится со своим слишком чувствительным другом. Чонгук понимает. Но не знает, что теперь с этим делать. Не хочется портить другу вечер и тащить домой, а если забрать у него ключ от номера, потом придется напрягаться, чтобы Чимин попал домой… Муторно. Он медленно возвращается ко входу, снова оказывается на улице и только потом понимает: он ищет повод. Что-то, что сможет оправдать этот странный порыв догнать парней-музыкантов и просто нырнуть в рандомное, но такое притягательное течение ночи. Он хочет попробовать. Эти сумасшедшие истории о молодежных приключениях: несуразные, нескладные, запоминающиеся на всю жизнь. Истории про странные знакомства и пьяное веселье. Таких полно у друзей-экстравертов. У Чонгука их никогда не было. И это тянет — уговаривает. Обида на Чимина подливает масла в огонь. А, к черту. Он все еще немножко пьян, и если что, всегда можно списать на это.
Чонгук порывается в сторону, куда пошли парни. И если их там не окажется уже, то тогда… Он вдруг замирает, видя два силуэта на набережной, а потом, после секундного колебания, все же двигается вперед. И в этом — неизвестная еще свобода, что-то новое. Чонгук не знает, как подойти, и не придумывает ничего лучше, кроме как:
— Стойте, — кричит он им вслед.
Не так уж они и далеко, мог бы и подойти… Но единственное, на чем он сосредотачивается — то, как сильно вдруг стучит сердце.
— Чего? — один из них откликается, и по голосу Чонгук узнает раньше, чем тот поворачивается: Тэхен. Видимо, он у них за главного социализированного.
— Я согласен, — отвечает Чонгук, а потом вспоминает, что можно подойти ближе: — Я решил… Я принимаю ваше приглашение.
— О!.. — только и выдыхает Тэхен. Не спрашивает, что заставило передумать.
— Но только… — Чонгук ломается. — Ненадолго, хорошо? — и потом, подумав, добавляет: — И без странностей.
— Без странностей? — переспрашивает Тэхен.
— Да, без… — Чонгук не знает, как это сказать, и говорит напрямую: — Я не гей и не ищу ничего… Такого… — он смущается, не зная, как доносить такую информацию. Он не гей и никогда особо о таком не думал. Из сексуального опыта — только неловкий первый, с одноклассницей, после которого хочется больше никогда сексом не заниматься.
— Дороговорились, ничего… Странного, — он делает акцент на последнем слове, будто говоря «странное будет, и сполна». Или же просто указывая на то, как странна сама идея странного. Тэхен поворачивается, кивком приглашает Чонгука присоединиться и добавляет: — Тут недалеко.
От этого волна страха пробегает по телу. Вот и оно. Настроение быстро меняется. Что он делает? Куда идет? А главное, зачем? Только лишь, чтобы удовлетворить свое глупое любопытство? Кроме всего этого Чонгук еще и смущается: разговорчик получился своеобразный. Он пугается, смущается, но все же идет с ними. Какая-то часть него, та, глубокая, которая показывается очень редко, ждала, что Тэхен начнет что-то ему втирать и навязывать — в манере флирта или как там это должно быть у взрослых. Начнет склонять его к тому, чего Чонгук совсем не хочет. К странностям. Но этого не происходит: Тэхену нет до него дела. По крайней мере, в том смысле. И Чонгук выдыхает спокойно. А еще обижается. Но так, легко совсем.
Идут они недолго — ребята живут в центре, в симпатичном двухэтажном доме с огромными окнами. В этом весь Амстердам — в окнах. Гуляя, в них тонешь. Они заходят внутрь, Чонгук тонет в неловкости. Дом классный, будто с airbnb — возможно, они сдают его, когда сами путешествуют.
— Пойдем, — как только Чонгук снимает кеды, Тэхен за запястье тащит его внутрь — в просторную гостиную — и сажает-укладывает на диван, как немощного ребенка. Подвигает пуфик, Чонгук вытягивает ноги, и Тэхен накрывает его плотным икеевским пледом. А Чонгук не может поверить, что фраза «позаботиться о тебе» была вот настолько недвусмысленна.
Тэхен суетится — тут же убегает на кухню, чем-то там гремит. Юнги проходит в гостиную, тоже садится и за несколько секунд растворяется в мире своей ленты в какой-то соцсети. В нем так и чувствуется эта усталость и меланхолия занятого человека, и Чонгук не пристает. Так они и сидят несколько минут, пока Тэхен не возвращается, в прекрасном настроении — довольный собой, несет большую кружку чая. Он вручает ее Чонгуку и, на недоуменный взгляд, сообщает:
И
— Это тебе. Нужно успокоить желудок, — сообщает он, и кажется, это все из собственного опыта. Он протягивает руку ладонью вверх, и Чонгук снова спрашивает глазами, и Тэхен объясняет: — Жвачку давай.
Юнги включает в колонки что-то электронное — размеренное, приятное — а потом поднимает глаза на Чонгука. Тэхен снова сваливает куда-то. Чонгук поражается рандому, который происходит — ничего не понятно, но, вроде, прикольно. Тэхен возвращается, встает между ними, скрестив руки на груди, и с решительным видом спрашивает:
— Так что делаеть будем? — подняв брови, он смотрит то на Чонгука, то на Юнги.
— Главное — ничего странного, — Юнги бормочет, но слышно хорошо, и от сказанного кровь приливает к лицу.
— Вот и меня это в тупик ставит, — Тэхен задумчиво глядит вдаль. — Настолки?
— У нас нет настолок, — отвечает Юнги, снова смотря в телефон.
— И то верно… — тянет Тэхен. Ох, они оба его просто стебут! И крыть нечем…
— Можем… — голос сипит, и Чонгук откашливается, и пробует снова: — Можем посмотреть что-нибудь? Какой-нибудь фильм? — честно, он просто не знает, чем еще можно заниматься в компании — обычно он их избегает, еще со школьных времен. И сейчас, думая об этом, Чонгук очень удивляется, что вообще оказался в нынешней ситуации. Зачем он все-таки согласился? И что себе подо всем этим представлял?
— Фильм… Фильмы — это неплохо, — соглашается Тэхен. — Хен, сходишь? — спрашивает он Юнги, и тот кивает, и поднимается. Вот это отношения с хеном! Чонгук вот наоборот, вечно на побегушках у Чимина.
Кстати, о нем. Надо же написать, объяснить… Чонгук достает телефон и пишет сообщение: c ним все в порядке, встретил кое-кого и будет утром. Да, да, утром расскажет, что это не было одной из тех странных и забавных историй про one night stand — лично будет проще объяснить. «Встретил кое-кого, будет утром» — звучит интригующе. Чимин напридумывает себе чего-то, точно. И как же будет ржать, когда услышит реальную историю… Чонгук с усмешкой поднимает глаза от своей кружки и встречается взглядом с Тэхеном: тот его явно разглядывает. И когда Чонгук смотрит, даже бровью не ведет. А Чонгука почему-то обдает жаром, и он спешит перевести взгляд.
Юнги возвращается с ноутбуком, садится, раскрывает его. Какие же они оба неловкие, просто невероятно. Тэхену социальная жизнь явно удается получше, но все равно. А еще вайб у них такой, как у очень хороших друзей. Идея позвать Чонгука в гости Юнги явно не поддерживалась: он не против, но и энтузиазма особого не испытывает. Так, будто желание Тэхена — достаточный повод. Он подключает ноут через HDMI, и после недолгой дискуссии они сходятся на «Докторе Стрендже», первом. Чонгук тихо радуется, что задумка удалась — фильмы про супергероев он обожает. Тэхен все еще стоит между ними. Он поворачивается к Юнги:
— Пиво? — спрашивает, зная ответ. Юнги кивает. Тэхен повторяет Чонгуку: — Пиво? — а потом, сразу: — А, точно. Ты у нас непьющий.
— Еще очень долго, — кивает Чонгук. После таких опытов пить не хочется больше вообще.
— И хорошо, — говорит Тэхен. — И не надо. Алкоголь, на самом деле, никак не помогает — только хуже делает.
Вместо пива Тэхен разводит ему витамин С в высоком стакане, и это, блин, мило! Он действительно заботится о Чонгуке, будто стаж в алкогольных отравлениях у него самого почтительный. Вот он, возраст зрелости. Он приносит пиво себе и Юнги, ставит на журнальный столик, а потом заваливается на диван посередине. Юнги тянется за жестянкой, и когда он откидывается обратно, Тэхен широко потягивается и опускает руки, приобнимая их обоих за плечи — обыкновенный дружеский жест. Но сердце Чонгука пропускает удар. Почему? Он сам не знает. Просто это так… Это ему нравится, однозначно. Но есть и что-то нервное. Ладно. Выход есть: сосредоточиться на фильме. На Кэмбербетче, Суитон и классных эффектах.
Ага. Конечно. Сначала, и правда, получается. Но где-то на середине Чонгук чувствует, как рука Тэхена двигается к шее. Сперва ненавязчиво — лишь опускается на нее, но и от такого касания пробирает. Чонгук надеется, что Тэхен не заметил, как он вдруг содрогнулся всем телом. Он ненадолго задерживается там, поглаживая кожу. Непонятно, что в такой ситуации делать. Вскочить и закатить скандал? Просто попросить его так не делать? Или же… Чонгук тяжело сглатывает, осознавая это. Попросить его не останавливаться?
Все это — что-то неизвестное, непонятное, новое. И Чонгук замирает снова, когда пальцы Тэхена начинают играть с волосами, мягко зарываются в районе затылка, перебирают. Чонгук поворачивает голову к нему — Тэхен ему задолжал объяснение. Сложно не заметить. Но тот смотрит вперед, как ни в чем не бывало. Действительно, фильм же такой интересный. Но это работает. Он перестает — просто опускает руку обратно на плечо, а потом и вовсе убирает ее: тянется наконец за своим забытым пивом, открывает, и больше в то положение не возвращается. И Чонгук не знает, что чувствует по этому поводу. Но ему однозначно спокойнее.
Шок, однако, не проходит: когда фильм заканчивается, Чонгук поспешно ретируется в туалет, чтобы долго там стоять и смотреть на себя в зеркало — лучше так, чем пересекаться с Тэхеном после такого. Он весь краснючий, совсем не умеет скрывать эмоции. А еще вот что: никто и никогда его так не касался. И Чонгук не понимает, какой там у этого был подтекст. Точнее, понимает, но признаваться себе не хочет. Что-то есть в этом запретное. И не потому, что Тэхен — парень. С этим до странного проблем нет. Просто Тэхен старше, и он знает — знает, что это, и как надо, и как это чувствуется. И от этой своей неопытности боязно. Но еще и волнительного. Какой-то микс неизведанных ощущений. Вечер явно выйдет странным — теперь этого между ним и Тэхеном не избежать. Но Чонгуку почему-то не хочется прекращать, не хочется уходить. Даже если и будут какие-то странности. Больше интересно, чем страшно.
Чонгук проверяет телефон, там пропущенные от Чимина — добрый десяток. Чонгук надеется, что тот еще не обратился в полицию.
— Ты звонил? — спрашивает он, когда Чимин снимает после первого гудка.
— Конечно, звонил! — ох, он разъярен. Хотя Чонгук и писал сообщение… — Куда ты вообще пропал?
— Да, так, — Чонгук усмехается. — Завтра расскажу, — но, не выдерживая, понижает голос и делится: — Знаешь, я, похоже, впервые в жизни пересплю с кем-то в странных и спонтанных обстоятельствах, которые сам еще до конца не понял.
— Звучит очень спонтанно, — хмыкает Чимин, но по голосу слышно, что он успокаивается.
— Да… Думаю, будет интересно. Завтра расскажу.
— Конечно, будет, — Чимин смеется. — Вообще без проблем тогда. Просто хотел убедиться, что ты жив и с тобой все нормально.
— Уже да, — отвечает Чонгук.
— Хорошо, тогда завтра… Главное на самолет на опоздай!
— За кого ты меня принимаешь… — бормочет Чонгук скорее себе, чем Чимину, и завершает звонок. Действительно, за кого? Ну, вот уж явно не за человека, способного вот так просто подцепить кого-то в клубе и просто ни с чего пойти к нему домой. Чонгук и сам уже не знает, за кого себя принимает. Но знает одно: он может все. Все может, было бы желание. Или хотя бы смутная потребность. Все может. Тем более, к этому и идет.
Чонгук умывается, вытирает лицо и потом еще раз смотрит на себя в зеркало. Знает, что делает. Ну, типа. Он кивает себе с уверенностью, а потом возвращается в коридор. Юнги уже ушел: на кухне один только Тэхен. Он все еще в своей черной шапке, но и в помещении она смотрится удивительно уместно. Видя Чонгука, он приветливо улыбается, и ничего не выдает того, как он касался его шеи не так давно. Чонгук замирает. Но только на секунду. То, что они наедине, не прибавляет ситуации ясности.
— Ты как? — Тэхен выключает свет на кухне и подходит к нему. — Как себя чувствуешь?
— Норм, — отрезает Чонгук, но и на это будто не хватает воздуха. Он очень хочет спросить. Но не спрашивает.
— Пойдем тогда, — Тэхен просто кивает в сторону лестницы, не спрашивая, планирует ли Чонгук вообще оставаться на ночь. Будто все для себя уже решил. И для Чонгука тоже. «Experiences», тянет про себя Чонгук, следуя за ним на второй этаж.
Они поднимаются, проходят еще немного, и Тэхен открывает одну из дверей. Он проходит первым, включает свет. И, когда Чонгук проходит следом, закрывает дверь. Это просторная спальня: кровать справа от двери, слева шкаф с книгами, вещи накиданы на кресло. Огромные окна прямо напротив — они тянутся от пола до потолка, закрытые легким тюлем. У окон большой письменный стол, на котором форменный бардак. Но Чонгук ничего подобного раньше не видел: там ноутбук, синтезатор — второй стоит рядом на подставке — и еще клавиатура поменьше с какими-то странными кнопками. Чонгук понятия не имеет, как это называется. С другой стороны микрофон, но такой, как будто Тэхен записывает летсплеи, а не музыку. А еще на столе лежат какие-то бумажки и карандаши, и это как-то совсем не вписывается в картину.
— Вот это моя комната, — констатирует Тэхен обводя ее рукой. Он проходит вперед, к столу, и начинает рассказывать: — Тут Nord, — синтезатор на подставке. — Тут Roland Juno, — тот, что на столе. — Это обычный AKAI, так, поиграться, — он, похоже, реально думает, что Чонгук что-то в этом понимает. Чонгук слушает, но все это для него — одинаковые клавиши, просто разных размеров. Непонятно, зачем это рассказывать. Разве что от этой невыносимой неловкости, что давит так, будто из комнаты выкачивают воздух. От того, что они теперь наедине, лучше не становится, совсем. Но ему нравится, что Тэхен рассказывает. Так, будто это для него много значит и Чонгуку следует это знать. Что-то Тэхен в нем-таки нашел. А тот продолжает: — Тут микрофон, но это так, демки записывать… — и так далее, и тому подобное — Тэхен рассказывает о каждой детали. Так проходит еще пара минут. А потом он вдруг прерывается посреди предложения, словно устав от пустой болтовни, и поворачивается к Чонгуку, и Чонгук знает: что-то сейчас будет.
— Чонгук, — вот и оно. Чонгук цепенеет. Отношения, флирт и все это и раньше давалось с трудом, теперь же совсем плохо. Он не знает, как себя вести.
— Тэхен? — отвечает он тут же, не давая продолжить.
— Чонгук… — говорит Тэхен, делая шаг ближе, и Чонгук ждет чего угодно, только не… — Прости, — на это Чонгук только хлопает глазами, не понимая, и Тэхен добавляет: — Прости, что тогда, с фильмом… Это был какой-то порыв, я понимаю, мне не следовало. Ты говорил, что не ищешь ничего такого, — он ненадолго замолкает, а потом добавляет: — Я не должен был к тебе прикасаться.
Чонгук сначала не понимает, но потом… Тэхен ведь действительно думает, что поставил его в неловкость.«А может, я хотел, чтобы ты ко мне прикасался», внезапно звучит в голове. Окей… Вместо этого Чонгук говорит:
— О, без проблем, — он широко улыбается. — Не страшно, — разве что, чуть-чуть. Страшнее то, что он больше не будет этого делать. Чонгук немного в шоке от собственных мыслей: как же быстро все поменялось. Он ведь, правда, никогда не хотел ничего подобного. Или же?.. Для уверенности он повторяет: — Без проблем, всякое бывает.
— Ох, здорово, — улыбается Тэхен с облегчением. — Я переживал, что смутил тебя.
«Смутил», куда там… Чонгук улыбается, а про себя орать хочет: «смутил», мягко говоря, не то слово.
— Нет, вообще нет, — от того, насколько Тэхен прям, Чонгук теряется. — Ни разу, вообще, — и кивает для убедительности. Но что-то не верится, что Тэхен на такое купится. И тогда Чонгук хватается за первую попавшуюся соломинку. Чонгук — победитель всех конкурсов по несуразности: — Интересно, что мелодии ты все равно записываешь карандашом, — выдает он, указывая на бумажки на столе. На них — от руки кривые нотные станы с разбросанными по ступеням кружочками. Никаких тактов, размеров и прочих закорючек — Тэхен просто хотел ухватить последовательность звуков. Тэхен оборачивается, смотрит на стол, а потом снова поворачивается к Чонгуку, вообще не догоняя, с чего тот вдруг об этом начал.
— Так нагляднее, — отвечает он наконец, внимательно смотря — даже чуть щурится. Чонгук не понимает значения этого взгляда. И от этого все внутри замирает, в который раз за вечер. Тэхен, наверное, думает, что он полный придурок со странными реакциями. — Очень часто, когда что-то приходит в голову, это задание на время — как быстро сможешь записать. Идеи появляются постоянно. Главное — как хорошо ты умеешь с ними потом работать. Их очень легко упустить, — он все еще смотрит на Чонгука в упор, как вдруг, ни с того ни с сего закусывает губу. Красиво. Чонгук, словно инстинктивным ответом на это, облизывает свои губы, и только после это осознает. И так начинается катастрофа.
Идеи, точно. Одна такая приходит Чонгуку в это самое мгновение: не надо ждать. Он боится этого и ждет одновременно, но, похоже, это не требуется. Похоже, он совсем отпугнул Тэхена, и теперь все в его руках. Чонгук вдруг явно это осознает. И вместе с тем пугается: что, если Тэхен больше не захочет? Ведь он так и не сделал этот первый шаг — он, мать его, извинился… Ох. Тэхен ему нравится. Так нравится. Он странный, чертовски странный — но так, как надо, как правильно. В самый раз. А еще, тогда, внизу, он ведь все-таки трогал его шею, перебирал волосы, значит была у того причина посущественнее обычного «порыва»… Заботился о нем там. Что же останавливает его теперь? Одна эта неуклюжая неопытность Чонгука? Они смотрят друг на друга, и Тэхен не продолжает свой рассказ — только смотрит. Смотрит так, как на Чонгука никто никогда не смотрел. Ни комнаты, ни этой импровизированной экскурсии больше нет — только они двое посреди. Чонгук снова очень хочет спросить, уже о другом. И снова не спрашивает. Он уже не пьян, его сознание чисто, и тянет вперед что-то совсем другое. Ох, ох, ох. Сердце отдает в груди и плечах, и даже в запястьях — Чонгук всем телом чувствует, как хочет поцеловать его. Хочет поцеловать Тэхена — мужчину, который старше него, в стране на другом конце света, при самых непонятных обстоятельствах. Sounds like a great idea.
Чонгук тянется так, что неправильно понять невозможно — и Тэхен понимает, и вдруг мягко останавливает его за плечи.
— Чонгук, — говорит он тихо. — Что ты делаешь?
— Я… — сердце стучит так, что Чонгук не узнает себя. — Я собирался тебя поцеловать.
Тэхен не то, чтобы удивляется:
— Чонгук, тебе не надо это делать, все в порядке, — говорит он с улыбкой. — Это, правда, ничего не значило, я ни к чему тебя не обязываю. Ты не должен, не переживай.
— Я… — Чонгук будто заиканиями страдает. Что ж такое! Но он берет себя в руки: — Я и не думал, что что-то должен. Я хочу.
И вот на это Тэхен удивления не скрывает:
— Серьезно? — говорит он, будто, блин, Чонгук в такую минуту мог бы шутить. Он серьезен до того, что сейчас с ума сойдет. Тэхен спрашивает: — Ты уверен?
Реально, в такой момент? Как же бесит. Разве стал бы Чонгук это делать, если бы не был уверен? Он готов показать, насколько:
— Черт с ним, — выдыхает Чонгук, притягивает Тэхена к себе и все-таки целует. Неопытно, но с каким-то юношеским исступлением, будто губы Тэхена — та единственная цель, которой только можно было достичь в такой вечер. Он не целовался очень давно, да и до того это не особо получалось, так что сейчас странно и непривычно, но губы Тэхена мягкие и теплые, так, что хочется пробраться внутрь, раскрыть, быть глубже. И Чонгук пробует, медленно, и Тэхен позволяет, и следует за ним. И они зависают в этом, и остается только трепет новизны и удовольствия.
— Я думал, ты против… Странностей, — выдыхает Тэхен, когда они чуть отстраняются и все еще тяжело смотрят друг на друга. Чонгук слышит его глубокое дыхание. А еще то, как оно сплетается с его собственным. Хочется что-то ответить, чтобы по-умному, едко и смешно, но ничего не приходит в голову — там вообще непривычно пусто. Тэхен спрашивает тихо: — Сколько тебе лет вообще?
Вопрос застает Чонгука врасплох: он и забыл уже, что он тут младший до того, что о возрасте еще спрашивают.
— Восемнадцать, — отвечает он и невольно улыбается: всякий раз, как это произносишь, кажется, будто собрался пиво покупать по поддельным документам.
— Восемнадцать? — переспрашивает Тэхен, не веря. — Так мало? И что ты тут такой делаешь вообще? — он ухмыляется, а потом улыбается и склоняет голову, и смотрит соблазнительно, и медленно интересуется: — Как родители тебя отпустили в такую поездку? — и от этого Чонгук вздрагивает — настолько странно это звучит
— А почему нет? — говорит Чонгук непринужденно. Так, будто одно только это сокращенное расстояние между ними не сводит его с ума. Он добавляет: — Не только отпустили, но и оплатили. Это подарок на окончание школы. Им пофиг.
— Пофиг?
— Не, не пофиг, но… Не то, чтобы они прям волнуются за меня, — объясняет Чонгук. — Они всегда говорили, что мне нужен собственный опыт.
— Не волнуются, что с тобой может что-то случиться? — спрашивает Тэхен, не сводя с него глаз.
— Так это ведь Европа, — Чонгук пожимает плечами. — Чего плохого может случится?
Тэхен молчит, а потом говорит медленно:
— Может и что-то хорошее, — и снова молчит, смотря Чонгуку в глаза. А потом на губы, и снова в глаза. Вдруг выдыхает: — Иди сюда.
И так это происходит снова, и они снова целуются. На этот раз инициативу берет на себя Тэхен, и Чонгук охает: так это отличается от того, что было раньше. Тэхен целует его по-настоящему, по-взрослому, притягивая к себе, ведя ладонями по скулам к ушам, лохматит волосы, сам поворачивает их головы, меняя ракурс. Ближе, откровеннее, с намерением. Чонгук присоединяется неумело: тоже обнимает и тоже старается быть ближе, и это так ново, и так горячо, и так… Он почти сворачивает с Тэхена шапку, но тот вовремя ее поправляет с тихим смешком, и все продолжается, и Чонгук совершенно теряется в происходящем: еще чуть-чуть, и он обмякнет, колени уже подгибаются. Он забывается совершенно.
Но вдруг, так же резко, как началось, это наваждение заканчивается. Тэхен тяжело дышит, отстраняясь от него. Опускает руки сперва на плечи, потом и вовсе их убирает, и вместе с ними уходит это волшебство близости. Они стоят так еще недолго, и Чонгук смотрит вопросительно.
— Блин, ты ведь совсем еще ребенок, — говорит Тэхен так, будто только это понял. Чонгук не понимает, что это значит, но Тэхен вместе с этим пониманием будто встречает какую-то внутреннюю стену: просто не идет дальше, на раз теряет интерес — или, по крайней мере, хочет потерять.
— И что? — выдыхает Чонгук, стараясь не показывать, что его это немного задело. И не ребенок он вообще! До девятнадцати ближе, чем в другую сторону.
— Ты ничего не умеешь, — отвечает Тэхен. Как будто это все оправдывает. Он теперь так же далеко, как был перед этим. Будто они сделали классный, очень приятный круг, но все же вернулись туда, где начали.
— Да, у меня нет особо опыта… — Чонгук тянет робкую улыбку. — Но ты мог бы меня научить.
— Я? — Тэхен тоже улыбается. А потом выдает вот это вот: — Нет, мне лень.
— Чего? — переспрашивает Чонгук, не веря своим ушам: — Тебе лень?!
— Лень, — говорит Тэхен. И поясняет, и тогда Чонгук слышит усталость в его голосе: — Чонгук-а, в этом ничего личного. И ты поймешь, когда вырастешь. Бывает такое, что много работаешь, довольно долго, и все, сил нет ни на что. Да и настроения тоже. И учитывая, что мы сейчас в туре… Это просто… Ох, это не передать словами, — он поджимает губы.
— Я что-то сделал не так? — Чонгук чувствует, что голос вот-вот задрожит. Ведь это было так здорово, что же тогда пошло не так? Почему Тэхен не хочет заходить дальше? Оправдания еще какие-то выдумывает.
— Что? — удивляется Тэхен, глядя на него. — Нет, конечно, с чего ты взял? — они смотрят друг на друга еще некоторое время, и тогда Тэхен улыбается, искренне и по-доброму: — Чонгук-а, нет конечно. Ты классный. Ты очень классный и ты мне очень нравишься. Просто я понял, что не хочу этого сейчас.
— Но… — Чонгук не может это соединить в голове: — Зачем ты тогда вообще позвал меня? Разве не только за этим люди вообще все это делают? Ходят по этим чертовым клубам и все такое? — нет, это не наезд, хотя может так прозвучать. Чонгук, правда, не понимает, что у него в голове. Тэхен просто смотрит на него, разглядывает с загадочной расслабленной улыбкой. А потом, после долгой паузы, спрашивает вдруг:
— Чонгук-а, ты любишь музыку?
— Что? — Чонгук не догоняет, как это так Тэхен уходит от ответа, но все же отвечает: — Да. Конечно, я люблю музыку.
Тэхен улыбается шире и продолжает:
— А ты пробовал ее делать когда-нибудь?
Нет, само собой. Что за вопросы. С чего бы Чонгук когда-то пробовал ее делать? Для этого ведь нужно в музыкальную школу и все такое, талант нужен. Тэхен не только мастерски уходит от неудобного разговора — он и с легкостью вовлекает Чонгука в новый, более удобный. Для Чонгука он менее личный, но для Тэхена это словно новый этап сближения. Тэхен приглашает его за стол, и Чонгук все еще не понимает, что происходит, но все-таки садится рядом. Он смущен, обижен и тоже чувствует, что все надоело. Ему еще никто не отказывал. Да и Тэхен это сделал так, что не прикопаешься: все замкнул на себя и свои чувства. Да уж. Не получается даже обижаться. Но про себя Чонгук подмечает, как забавно вышло: в начале он обоим сказал, что не гей, что ничем таким не занимается, что ничего не ищет, и вот, он уже сидит у них дома, дуется, что Тэхен не захотел его больше целовать. Такой поворот. Какие-то получаются двойные стандарты.
Тэхен это вообще не находит странным — он ничего не говорит и никак об этом не вспоминает, как будто все про Чонгука понял еще в самом начале. Что ж… Может, у него, действительно, на лице все написано, просто сам он этого о себе не знает. Тэхен достает что-то из кармана — это оказывается свернутая фольга и зажигалка. Он включает ноут, откидывается в кресле и начинает медленно раскручивать фольгу — бережно, даже с какой-то нежностью. Чонгук никогда такого не видел, но знает, что это. Тэхен наконец вытаскивает самокрутку и аккуратно подносит к губам, и подносит зажигалку, как вдруг вспоминает про своего гостя:
— Хочешь? — предлагает он. Чонгук никогда не думал, хочет или нет — не было ни повода, ни надобности. И сейчас он особо не раздумывает, хотя, наверное, надо бы:
— Да, — отвечает Чонгук.
На это Тэхен лишь кивает, и снова подносит самокрутку к губам. На сей раз поджигает, глубоко затягивается, задерживает в легких. Отдает Чонгуку косяк и зажигалку, потом выдыхает. Ладно, это не должно быть сложно — со стороны выглядело легко. Чонгук повторяет действия — поджечь, глубоко затянуться, задержать. И вроде получается, и он на секунду оказывается там, куда все и стремятся, но тут же заходится диким кашлем — ужасно, дым так и режет грудь и горло, и на глаза слезы наворачиваются. Ай-ай, как неприятно.
— Держи, — Тэхен протягивает ему литровую бутылку воды и забирает все остальное, и Чонгук тут же выпивает добрую четверть, и становится получше. Но вообще, насколько нужно быть не в себе, чтобы вот через такое проходить? Насколько, по шкале от нуля до… Ох… По какой шкале… Что такое «шкала» вообще… Он закрывает глаза и чувствует, как его уносит далеко на огромной скорости, и единственное, что сейчас имеет смысл — откинуться на спинку стула. Это он и делает, и это так здорово, так приятно. Странно, что он не делал этого раньше — или же, раньше оно так не чувствовалось. Полежав так немного, Чонгук открывает глаза и видит, что Тэхен уже ищет что-то в компьютере.
— Неплохо, а? — с улыбкой спрашивает он, поворачивая голову.
— Отнюдь… — тянет Чонгук, не зная, откуда вообще это слово взялось в лексиконе. Он следит за тем, что Тэхен делает — открывает какие-то файлы, программы, подключает колонки. Интересно и очень сложно. — Что ты делаешь?
— Хочу кое-что тебе показать, — и с этими словами наконец догружает какой-то файл. Чонгуку не знаком интерфейс программы, но это явно что-то для работы со звуком: там столько дорожек, на которых столько отрывков-записей, что все не помещаются в одно окно. Глаза разбегаются. Тэхен нажимает пробел, и начинается музыка — полностью электронная, до того, что идет в какой-то дарк-EDM. Слишком объемно и мрачно для нормального хауса, но еще не настолько ритмично и монотонно, как типичное техно. — В последнее время мы больше уходим в трип-хоп, и это так классно, мне очень нравится, — сообщает Тэхен, перебивая биты, и снова затягивается. Чонгук тоже хочет, но понимает, что пока еще рано. Он тонет в битах, в этом чудесном узоре музыки — совершенном, созданным для того, чтобы дарить наслаждение. Ох, да, Чонгук музыку любит и еще и поэтому обычно не ходит по клубам: там всегда какой-то трэш и попса, и ничего интересного. Тэхен закрывает глаза, покачиваясь в такт, и Чонгук следует примеру. И это — замечательное решение. Музыка обволакивает, и кутает, и качает — в ней хочется раствориться. Она звучит долго, но недостаточно, и когда трэк постепенно замолкает, Чонгук удивленно распахивает глаза:
— И все? — он озадаченно смотрит на Тэхена.
— Это еще демо, будем доделывать, звучит сыро, — говорит тот. — Но мне уже очень нравится.
— Так это вы сделали, — Чонгук чуть ли не по лбу себя бьет. Какой же бардак. Он настолько заслушался, что вообще это не сопоставил.
— Да, мы, — Тэхен ухмыляется.
— Супер, — только и выдыхает Чонгук. — Серьезно, супер. Это какая-то магия.
Тэхен смотрит на него так, будто хочет сказать «это трава, чувак». Но не говорит. Только думает о чем-то, а потом вдруг спрашивает:
— Хочешь, я научу тебя этому? Научу делать музыку вот так?
— Оу, — только и выдыхает Чонгук. А потом, не долго думая, кивает.
Потому что сейчас это кажется замечательной идеей. Чонгук никогда об этом раньше не думал. Но, похоже, этот вечер — вообще вечер новых открытий. Он соглашается, и тогда Тэхен открывает новый файл, и тот выглядит устрашающе пусто. Но Тэхен быстро показывает, как записываются звуки, как это делать с миди-контроллера — они используют маленький AKAI, к которому у Тэхена особые, нежные чувства. Тэхен объясняет теорию и то, как начать с мелодиями: для начала, когда ничего ещё не умеешь, не использовать черные клавиши, и вот, вуаля, просто ищешь то, что работает. Чонгук не уверен, что смог бы так же легко заниматься этим на трезвую голову — вполне возможно, что он ничего бы не сделал. Но сейчас делает: приходит и ритм, и динамика, и мелодия, и с помощью Тэхена получается даже что-то интересное. Коротенькое, но интересное. Тэхен помогает свести и замиксовать, и конечно, реальный процесс бы занял дни, но они ведь только играются. Они еще много раз затягиваются, и смеются, и творят вместе. И время бежит незаметно, и на него никто не обращает внимание.
— Как насчет вокала? — спрашивает Чонгук, кивая в сторону микрофона.
— Мы его делаем потом, в студии, — говорит Тэхен. — Но ты можешь попробовать
И тогда они меняются местами, и Чонгук садится к микрофону. Тэхен показывает, как это делается, и потом Чонгук записывает — какие-то завывания и все умные слова, которые только приходят в голову, и Тэхен пытается не ржать, но в одном месте его кряхтение все-таки остается. Он тут же говорит, что есть множество эффектов, с которыми можно поиграться, если не нравится вокал — и речь даже не об автотюне, можно их зареверсить или добавить эхо, или что-нибудь совсем искусственное. И тогда в ход идут эффекты. Чонгук записывает несколько дорожек, добавляет всюду эхо, и получается это настолько экспериментально и просто странно, что Тэхен выдыхает одно лишь «охуенно» и тянется, чтобы поцеловать его — совсем коротко, потому что они не могут перестать смеяться. Тэхен хвалит его и говорит, что это точно талант — сделать подобное за такое короткое время, да еще и так классно. Да, грязно, но если почистить и перезаписать, когда-нибудь потом… У этого всего может быть будущее. Такое можно и профессионально перезаписать… Тэхен начинает мечтать вслух.
— Знаешь, со всеми этими штуками тут ты выглядишь, как настоящий профессионал, — сообщает Чонгук, обводя рукой всю его технику.
— Знаешь, в чем мой секрет? — интересуется Тэхен доверительно. Чонгук коротко кивает, чтобы Тэхен продолжил, и тот говорит: — Я и есть профессионал. Я реально только этим и занимаюсь. Каждый день.
— А… — выдыхает Чонгук с пониманием. — Теперь знаю.
— То-то же. Вообще, это далеко не все, — говорит Тэхен. — Это — чисто вариант для командировок, в студии у меня всего этого гораздо больше. Может, как-нибудь увидишь, — и улыбается. В нормальной ситуации Чонгук бы покраснел, но тут только улыбается в ответ, готовый эту тему развивать. Тэхен разглядывает его, будто ожидая, что же Чонгук скажет. А потом не дожидается и переводит взгляд на окно, и Чонгук делает то же самое.
— Светает… — тянет Тэхен задумчиво. И, стоит Тэхену обратить внимание на это, как до Чонгука доходит: они реально всю ночь так просидели, мешая звуки и сочиняя бредятину. Идеально. Окно на ночь никто не закрывал, и там светло, и будет только светлее. И будто на контрасте с этим чувствуется жуткая усталость в теле, а еще то, как перегружены глаза — у Тэхена они красноватые, и Чонгук не лучше. Тэхен говорит: — Надо ложиться, иначе завтра мы умрем.
И Чонгук хотел бы возразить, но Тэхен прав: сон — самое важное, без него они завтра вообще не смогут нормально функционировать. Ну, то есть, уже сегодня.
— Пойдем, — соглашается Чонгук и потягивается, а потом встает. Тэхен тоже поднимается и отправляется закрывать окна.
Ходить далеко не надо — кровать здесь же. Они решают оставить душ на утро, потому что валятся с ног. Чонгук настолько устал, что даже не чувствует себя неловко, раздеваясь до трусов и футболки. Тэхен делает то же, и Чонгук замечает, что все его руки покрыты татуировками — по крайней мере, до плеч. Геометрические формы, и символы, и слова. Чонгук говорит себе, что однажды расспросит обо всех значениях.
Он залезает под одеяло ближе к стене. Вся комната погружена в темноту, будто на дворе ночь. Тэхен тоже ложится. Кровать большая, но Чонгук чувствует его рядом. Наверное, нужно подвинуться. Но так не хочется. И не потому, что сил нет. Так проходит несколько минут, и Чонгук, только смирившись, что они действительно теперь будут спать, чувствует, как Тэхен поднимается на локтях. В следующую секунду его теплые губы касаются губ Чонгука, и тот забывает, как дышать. А потом Тэхен возвращается назад с простым:
— Спокойной ночи, Чонгук.
Такой простой жест. Но Чонгук еще долго вспоминает, как работает дыхание. А потом, вспомнив, поворачивается к Тэхену и сам приподнимается и целует его. И совсем не так, как Тэхен только что. Чонгук целует напористо и не коротко, нет, имея это в виду, не из формальности — так, как Тэхен целовал его тогда, когда вечер еще превращался в ночь. Он быстро научился и теперь практикует: так и вжимает Тэхена в подушку. А тот и не сопротивляется: сначала отпускает легкий смешок, но тот быстро смолкает — Тэхен втягивается, тоже увлекается процессом. Однако делает он это со спокойной уверенностью, без надрыва, с каким бросается в эту близость Чонгук. Не разрывая поцелуй, Тэхен плавно поднимается и чуть опускает Чонгука — так, что они теперь оба лежат на боку. И от одного этого положения ко всему прибавляется странная нежность и спокойствие — они идут от Тэхена и постепенно распространяются и на Чонгука, так и накрывают его. Так, что целоваться хочется медленно, тягуче и внимательно. Внимательно к его ощущениям и своим. Тэхен поглаживает его по щеке, и Чонгук понимает, что хотел бы сейчас видеть его лицо. Темнота придает всему куда более личный, интимный оттенок. Но Чонгук хочет посмотреть еще раз. Ведь Тэхен очень красивый. На такого хочется смотреть, такого хочется трогать. Такого хочется хотеть. И от этого кружится голова. Они целуются, и становится горячо: теперь они совсем близко, и тела касаются, и хочется закинуть ногу на ноги Тэхена. Но Чонгук чувствует, как в паху нарастает напряжение — он такой твердый, что Тэхен тут же поймет. Да и то, что член все еще не упирается ему в бедро — тоже стечение обстоятельств. Хотя Тэхен наверняка и без этого все понимает.
— Ты все еще не хочешь ничему меня научить? — хрипло шепчет Чонгук, прерываясь. Они оба дышат тяжело, возвращаясь к реальности.
— Хочу, — выдыхает Тэхен: — Позже.
От этого мурашки бегут по спине. Но Чонгук не развивает тему — не на этот раз. Он и сам понимает, что они оба уже слишком устали — на дворе утро. Тэхен снова целует его, и когда они отстраняются, Чонгук бормочет, не размыкая глаз:
— Спокойной ночи, Тэхен.
Очень хочется, чтобы Тэхен лег на спину и можно было бы пристроиться у него на груди, под боком, но на это просто нет сил — Чонгук чувствует и, кажется, даже отследить может, как отключается. Усталость и сон накатывают, как снежный ком, и Чонгук не берется судить, откуда они вообще такие сильные взялись. Это был интересный день, полный самых настоящих странностей. Этот день наконец закончился, и начинается новый.
И когда Чонгук просыпается в тот новый день, первые секунды он вообще не понимает, где и почему находится. А потом вспоминает: точно. Точно, это совсем не странно, что какой-то парень обнимает его со спины — Чонгук вообще не против. Ложечки можно не любить только до тех пор, пока сам не попробуешь. Чонгуку нравится, как рука Тэхена лежит на его боку, как сам Тэхен прижимается к нему во сне — что-то из личного, необъяснимо близкого. Чонгук улыбается внезапному чувству защищенности и комфорта и снова засыпает. И когда он просыпается во второй раз, кровать рядом уже пуста.
После всех утренних приготовлений, тщательно (трижды) изучив свое лицо в зеркале и перебрав все варианты того, кто и что они теперь друг для друга, Чонгук спускается на первый этаж и находит Тэхена на кухне. Он и Юнги активно что-то обсуждают и планируют, сидя со сложными лицами. Явно какие-то организационные штуки, в которых творческие люди обычно не сильны. Видя его, Тэхен широко улыбается и тут же встает, чтобы подойти и коротко поцеловать, а потом сказать «С добрым утром». Сегодня он без своей шапки, но уже в нормальной, не домашней одежде, и от этого кажется, что они тут такие продуктивные и что Чонгук проспал все на свете. Наверное, так и есть. И в голове ощущение пустоты — благо, он помнит свое имя и то, кем является. Все остальное — как в тумане. И туман этот не хочется лишний раз тревожить.
— Голоден? — спрашивает Тэхен, и Чонгук невольно задается вопросом, говорил ли он что-нибудь Юнги или нет. Ох, конечно, говорил, но вот что и как?
— Да, — признается Чонгук.
— Супер, — заключает Тэхен и тут же приступает к готовке. Омлет с сыром и томатной пастой, руккола, какие-то специи. Ожидая, Чонгук присаживается за стол напротив Юнги. Он наблюдает за Тэхеном и на Юнги старается не смотреть — неизвестно, что тот о нем вообще может думать.
— А вы не будете? — спрашивает Чонгук, когда Тэхен ставит перед ним тарелку, а сам возвращается на свое место, к работе.
— Мы уже ели, — отвечает Тэхен, поднимая глаза от монитора. — Сегодня много дел…
— Ааа… — тянет Чонгук с пониманием. От того, что Тэхен сделал завтрак для него одного, становится вдруг очень приятно.
Пока он ест, они обсуждают города в Штатах и разные залы. Вспоминают, где выступали в прошлые разы и как оно было, понравилось ли. Из всего этого Чонгук понимает, что они планируют следующий американский тур и что им вот-вот созваниваться с менеджером, чтобы все это обсудить.
— Вы, ребята, много выступаете, — наконец говорит Чонгук, не сдерживаясь.
— Да, — говорит Юнги, смотря на него. — Это в поддержку нового альбома, который выйдет осенью, — и Чонгуку кажется, что Юнги вовсе не относится к нему плохо. Юнги просто пофиг.
— Круто, — очарованно выдыхает Чонгук. Похоже, они — не последние ребята в индустрии.
С ними хочется болтать, но они явно заняты и торопятся, и Чонгук уплетает свой завтрак в одиночестве, параллельно пытаясь вспомнить, что надо сделать за день. И тут его как водой холодной окатывает: перелет! Аэропорт! Чимин! И телефон он свой со вчерашнего вечера не проверял… И сколько сейчас вообще часов? Только в этот момент Чонгук по-настоящему просыпается и чуть ли не подскакивает: насколько же надо было вылететь вообще в другую вселенную, чтобы забыть что-то такое? Неужели они накурились настолько сильно? Это как вообще… Или это Чонгук вообще не в себе, по жизни? Какой кошмар. Он поспешно доедает, убирает тарелку в раковину и, не глядя на ребят, бежит наверх, за телефоном.
И — ох, что это вообще такое — вылет оказывается через три часа. То есть, час-полтора чтобы доехать домой, собраться, выехать в аэропорт — до Схипхола легко и быстро можно добраться на поезде… Но это все равно не телепорт. А тот бы сейчас не помешал. Чонгук горестно вздыхает. Насколько же ему отбило последнее чувство реальности, что он даже будильник не поставил. И Тэхена не попросил разбудить… Но лучше времени на часах — только десяток пропущенных от Чимина. Чонгук тут же набирает, и после нескольких гудков слышит:
— Привет, ты ебнулся? — не церемонясь.
— Ох, похоже на то, — говорит Чонгук и устало трет переносицу и глаза, и думает, что на его месте любой бы ебнулся.
— Неплохо, очень честно, — Чимин тут же смеется. — Но ты успеваешь?
— Да, похоже, да.
После короткого молчания Чимин все же спрашивает:
— Ну, что, как она? — и голос выдает нетерпение.
— Хен, не торопись, — тянет Чонгук. — Ты о нем будешь слушать все следующие двенадцать часов.
— О нем! — выдыхает Чимин шокированно.
— Именно… О нем.
О нем самом. О Ким Тэхене. Чонгук знает, что Чимин такое не осудит — они всегда могли говорить о самых неудобных вещах. Для них обоих это — довольно странное открытие, но, да, Чонгуку, кажется, очень даже нравятся парни. Один конкретный парень.
Чимин наставляет поторопиться, будто Чонгук сам не понимает, и после разговор прекращается. Они могут так говорить часами, но сейчас время поджимает. Чонгук наспех заправляет кровать и спускается вниз — даже собираться не надо, вчера с ним не было никаких вещей. Ни Юнги, ни Тэхена на кухне уже не оказывается — они оба в другой комнате, в которую дверь закрывается. Понятно: конфиденциальность и все такое. От этого грустно: Чонгуку нужно бежать, но не станет же он влезать посреди рабочего звонка? Он находит салфетку и ручку и, чувствуя себя героиней мелодрамы из девяностых, пишет, что ему пора, а потом дописывает ник в инстаграме с подписью «найди меня :)». Номер телефона — все-таки, старомодно.
Чонгук смотрит на свое маленькое творение и невольно поддается грусти. Вдруг хочется сказать гораздо больше. Сказать, как это чувствуется, когда Тэхен рядом, когда они лежат вместе или просто находятся в одной комнате. С Тэхеном интересно. Совсем не так, как с другими или когда один. По-другому. И хочется слушать, и хочется рассказывать. И даже об этом хочется ему сказать. Делать этого Чонгук, конечно, не будет.
Чонгук лишь вздыхает и откладывает салфетку на видное место на столе. Хочется надеяться, что однажды они снова смогут пересечься. Чонгук понимает, что не спросил множество важных вещей: откуда он? Он живет тут на постоянке или просто остановился на пару дней? Бывает ли он вообще в Корее? А если нет, какая страна ему нравится? Но только чтобы поближе была…
Чонгук откладывает салфетку и уходит — из кухни, в гостиную, а потом и вовсе за дверь — ту достаточно захлопнуть. И этим заканчивается виток событий, и Чонгук остается в одиночестве посреди солнечной улице, reevaluating his life choices. Может… Просто может стоило бы не успеть на этот самолет?