Work Text:
— Стало быть правда всё, что про тебя говорят?
— И что же про меня говорят?
— Ой, что говорят…
Фёдор кусает губы, глядя на своё отражение в зеркале. Он знает, он видит, что безбожно красив. В этом его дар и его проклятие. Все думают, что царь его у себя приголубливает только из-за внешности, из-за волос шёлковых да щёк румяных, фигурки стройной да ладоней девичьих, да и Федя не стремится никого в этом переубеждать. Какая разница, о чём глупцы толкуют? Это всё лишь показывает их необразованность, поверхностность взглядов. Главное, что сам Басманов знает, от чего на самом деле Грозный его столь близко к постели своей подпускает.
Из-за преданности. Из-за честности, открытости любви своей. Не стесняется Федя чувств нежных, не боится душу перед царём возлюбленным открывать. И Бога не боится — не потому что не верит в него, как многие говорить любят, а потому что знает, что ради любви своей готов и в аду пламенем гореть, и в этом мире на сковородке жариться. Лишь бы царь родимый здрав был, лишь бы любил он его в ответ так, как любить умеет — больше и не нужно Фёдору.
— Да у него ничего за душою, мне жаль его! — на пиру со смехом весёлым говорит другу пьяный опричник, не зная, что прямо за спиной его в тот же момент проходит с вином в руках Басманов младший. — Да ты сам посуди, он государю за что себя всего продаёт? За цацки красивые, за статус! Даже во время заутрени пару раз с перстнями на руках приходил. Глаза у сороки красивые, да головушка пуста!
Губа Фёдора слегка дёргается, но он сдерживает себя и, подняв голову, проходит к своему месту подле царя.
Ему и правда нравятся государевы подарки: шубки тёплые да золотом пошитые, кольца красивые, серёжки серебряные. Всё блестящее всякий раз вызывает у него детский восторг, душу счастьем наполняет. Но даже если б не дарил царь ему подобных атрибутов, не перестал бы он его так нежно и отчаянно любить, даже мысль бы не закралась — в этом правда.
К тому же, никому неизвестно, что же на самом деле за каждым новым перстнем Федориным скрывается, за каждой серьгой блестящей. Ведь не от простоты да доброты душевной дарит Грозный подарочки свои — нет. За каждый синяк, за каждый удар, за каждую боль горяще-неприятную, за слова обжигающие. За всё, что терпит Басманов от любви своей жестокой. За всё, от чего страдает и от чего потом гореть адским пламенем будет.
Перстень на правом указательном — подарок после разбитой об пол губы. Серёжка в левом ухе — после сравнения с женой царской. Шуба красная с мехом собольим да золотым швом — после брачной ночи Ивана с супругой его новой. Хотя вслух никто из них об том моменте не говорил, каждый понимал, что и у Фёдора собственнические чувства есть невысказанные. Ведь коли не было б — то значило бы, что не искренне любит он царя своего.
Но помимо всего, было в этих подарках и другое значение, более милое, мягкое. Даря Феде новый кафтан аль серёжки, разрешая всё это на людях ему носить, Иван признавал его. Права заявлял. Открыто демонстрировал, что Фёдор — его, что ему многое может быть позволено, что он царю люб, что бы там не говорили языки злые поганые. Сверкающие перстни — послание возможным врагам и старым друзьям.
— Распутник! Содомит! — слышит Басманов от отца своего, слышит и смеётся заливисто, почти безумно.
— Ты сам меня к царю привёл. Аль позабыл уже? — со смешком спрашивает Федя, пряча боль и обиду за весёлой несерьёзностью. — Значит, сам виноват. Ах, царю-то меня как показывал, как девку на выданье вертел. «Ой, силён мой Фёдор, в боях умел, проворен, прыток…» — он вновь разражается смехом, — да ты радоваться должен, что я в любимцах у государя! Думаешь, были б тебе какие почести, коли б не я? Коли б не улыбка моя, не проворна рука, не умелы губы…
На возмущение и краску в лице отца он снова смеётся, беря со стола вино и с насмешливой улыбкой уходя в свои покои.
Он любит иногда выпить, но обычно уже после пира, когда обязанности кравчего кончаются и все, включая царя, расходятся по покоям. Один только Васька Грязной с дружками ещё в винной остаётся, запасы государевы распивая на глазах у любимца его.
— О, смотри, Афонька, Федора царская идёт! — весело говорит Васёк, локтем пихая полуспящего Вяземского в бок. — Ах, Федора наша красна, ручками умела, губками ала…
— Брысь отсюда, пока Федора вас в воровстве вина царского не обвинила, — раздражённо угрожает Басманов, длинным пальцем указывая на дверь.
Федорой его может называть только царь, ибо лишь он делает это без усмешки, без издёвки. Как он расслабленно, при супруге своей зовёт его Федорой своей. Как он с улыбкой нежной подзывает его к себе: Федора! Как он, любуясь танцами Федькиными, говорит:
— Ах, ну Федора, ну красота какая, лепота!
Письма же Андрея Курбского всегда вызывают у него лишь лёгкую весёлую усмешку. Когда он однажды по просьбе Ивана зачитывал одно из писем изменника, он то и дело улыбался, в особенности, когда разговор заходил про него.
— «Царев любовник»… Ну, хоть в этом он не лжёт, — усмехнулся Федя, бросив на Грозного весёлый взгляд. Тот не разделил его настроения, а потому Басманов, запнувшись, продолжил чтение уже без прежнего веселья.
Но обиднее всего прочего было Фёдору, когда его кликали колдуном и язычником. Не за то, что это были опасные обвинения в безверии, прознав о которых, Иван мог его казнить. Нет. Всё дело было в том, что именно колдунствами и объяснялось то, что происходило между царём и его опричником. Многим проще поверить, что кто-то заколдовал их праведного государя, на путь мрачный наставил, чем что тот просто влюбился. По-человечески, по-простому. Увидел лик, услышал голос, поймал взгляд — и влюбился. В пылкость, в искренность, в любовь и обожание.
— Иуда! За сколько же ты меня продал, Иуда?! — кричит Вяземский, связываемый на поле боя.
«Что-то я не припомню, чтобы я даровал тебе свой поцелуй, Христос», — с насмешкой думает Басманов, а вслух говорит:
— Кто из нас Иуда, а кто Христос. Ты что ли?
— Иуда! Из гроба прокляну!
Фёдор лишь смеётся. Его уже столько раз проклинали, что даже и не счесть. Одним проклятьем больше, одним меньше…
— Пройдёт лет пять, и ты ему станешь неинтересен, — говорит отец, привнося очередное занудство в их разговор за ужином, — и что тогда с нами будет?
— Я не перестану быть ему интересен, — спокойно отвечает Федя, — он любит меня не за красоту.
— Ты сам-то в это веришь? — усмехается Алексей. Сын поднимает на него раздражённый взгляд, по которому было видно — он не шутит. — Может, ты думаешь, что он и в жёны тебя возьмёт?
Губы Фёдора чуть дёргаются в подобии улыбки. Он поднимает усыпанную перстнями руку, словно невзначай накручивает на палец чёрный локон.
— Может, и не в глазах Бога, но в его глазах я уже давно его главная жена.
Отец качает головой со слегка печальной улыбкой:
— Какой же ты наивный дурак, Федя. Ты же ничем не лучше других.
«Как же скоро его мысли переменились, — думает Фёдор, — раньше он был опьянён счастьем, что удалось так быстро продвинуть родного сына по службе, тёплое место под солнцем занять. А сейчас? Словно всё вернулось в детство».
До жизни подле царя младший Басманов тоже слышал множество нелестных слов от своего отца. Все детские обиды, травмы по кусочку слепили его теперешний характер. «Ну-ка слёзы вытер! Ты мужчина, ты воин! И что это у тебя тут такое? Ты зачем это на себя нацепил? Хочешь быть на бабу похожим, чтоб тебя никто ни во что не ставил, так?!»
Феде было пятнадцать, и он только-только почувствовал влюблённость в своего государя. Он увидел вечером гуляющих молодых, которые вот-вот встанут под венец и закрепят свою любовь в глазах перед Богом, и не выдержал — только лёг в постель, только думать начал о себе, о чувствах своих к идолу невозможному, так сразу и заплакал. Отец случайно увидел.
С тех пор Фёдор плакал лишь за закрытыми дверьми.
— Мне из-за тебя постоянно стыдно. У всех сыновья как сыновья, а у меня…
— Храбрый воин, не проигравший за всю жизнь ни одной битвы? Юноша, которому сам государь доверяет больше всего свою жизнь? Человек, который давно мог бы доложить царю о проделках своего отца, но по каким-то непонятным даже для него самого причинам этого не сделал? Пока не сделал, точнее, — обрывает его Фёдор и изгибает бровь, ожидая ответа. Так его и не получив, он фыркает, бросив на стол вилку, и встаёт, уходя в свою спальню.
— Можно у тебя спросить, царе? — спрашивает Басманов, опускаясь на колени перед государем и поднимая на него влюблённый взгляд.
Тот спокойно продолжает писать грамоту, словно и не собираясь отвлекаться на Фёдора, однако вслух произносит:
— Люблю тебя, Федя, люблю, — словно наперёд зная вопрос юноши, отвечает он.
Басманов мягонько улыбается. Вот это простое, почти небрежное «люблю» — оно стоит всех грубых слов, всех малейших унижений, которые он терпел, которые ему предстоит вытерпеть на своём долгом жизненном пути.