Work Text:
Накинув рюкзак на плечо, Намджун с довольной улыбкой выскальзывает из душного, но благодаря этому малолюдного автобуса и направляется вперёд, к любимому парку, до которого от остановки остаётся рукой подать.
Солнце светит вовсю, отчётливо припекая кожу сквозь слой одежды, небо удивительное ясное и голубое, где-то рядом играет приятная музыка, и вокруг, несмотря на огромное количество прохожих, всё ещё остаётся достаточно места, чтобы найти одно уединённое только для себя — и это главная из причин, почему Намджун по возможности наведывается именно сюда.
В этом парке Намджун всегда ощущает себя обычным человеком, и это чувство помогает избавиться от стресса работы, который, кто бы что ни говорил, незримо давит на протяжении всего времени, начиная с получения карточки и заканчивая последним взглядом в спину очередного клиента, открывающего дверь в новый мир.
Становление жнецом не означало избавление от врождённых человеческих чувств, сострадания и сочувствия к судьбам людей, зачастую покидающих этот мир раньше, чем они бы хотели.
Намджун знал, что многие жнецы после рабочей недели отправлялись в бары заливать увиденные малоприятные происшествия и смерти алкоголем, да и сам он иногда позволял себе маленькие слабости — особенно если это происходило в компании Юнги. Намджун не мог оставить его в одиночестве: тот и так страдал от непонятных кошмаров, и Ким бы чувствовал себя виноватым, если бы отказался от и так редких встреч и возможности поддержать друга лично.
Однако наравне с встречами с Юнги и некоторыми другими знакомыми-друзьями Намджун любил дни, которые он мог посвятить самому себе, побыть в одиночестве, наблюдая за людьми без шляпы на голове и на время избавляясь от способности видеть из-за неё же дату смерти всех окружающих. Несмотря на долгие годы в роли жнеца, Намджун до сих пор не мог привыкнуть к таким знаниям, порой пугающим своей неотвратимостью, особенно при виде маленьких детей или совсем молодых, в расцвете сил, подростков.
Сейчас же, без шляпы, скрывающей выбеленные волосы, в обычных шортах и тёмной футболке, в очках и с рюкзаком на плече Намджун не способен узнать, когда умрёт вон та леди, наблюдающая за своим ребёнком на качелях, или сам этот ребёнок, и жизнь от этого становится чуточку светлее. И легче.
Она становится похожей на жизнь.
Намджун садится на траву неподалёку от реки Хан, подальше от людей и детей, которые могут случайно коснуться его, пробегая рядом, — непроизвольно заглядывать в прошлые жизни незнакомцев сейчас не хочется совершенно, ещё больше обычного, — и затем достаёт из рюкзака небольшой блокнот.
Самым лучшим способом расслабиться и отвлечься для Намджуна является живопись, всегда сопровождающаяся наблюдением за людьми. Юнги называл его странным: «Мало тебе помирающих людей на работе, так ты их ещё и рисуешь, «замуровывая» в листах бумаги», но Намджун считал иначе. Разве рисунок был не подтверждением того, что все эти люди когда-то существовали? Может, не сразу, но через многие годы в каждом рисунке будет смысл, в том числе и для Намджуна — они напомнят ему о прожитых годах и том, что когда-нибудь придётся забыть. Перед своим концом в теле жнеца он хотел бы пересмотреть их все; убедиться, что сделал всё правильно, и переродиться с чистым сердцем без сожалений.
На белоснежных листах вскоре появляются первые очертания набережной и пожилая пара, сидящая на скамейке у воды; рядом с ними бегает стайка ребятишек, играющихся в догонялки, у самого края листа вырисовываются одинокие качели, а затем, сверху, — несколько набежавших пушистых облаков забавной формы, напоминающих два сцепленных воедино сердечка. Намджун усмехается, глядя на них, и немного исправляет рисунок, делая его более похожим на реальность.
Музыка, играющая вдалеке, сменяет другую, создавая умиротворяющую атмосферу, прохладный ветер с реки едва заметно треплет отросшие пряди, охлаждая согретое солнцем тело, и из-за смеха детей рядом на душе становится хорошо и спокойно.
Жаль, что нельзя остаться здесь навсегда, с толикой сожаления думает Намджун, делая последние штрихи и оценивая работу: кажется, вышло вполне неплохо.
— Красиво-то как! — раздаётся восхищённый высокий голос сзади, и Намджун вздрагивает от удивления, резко поворачиваясь и чуть не сталкиваясь лбом с неизвестным парнем.
Тот отшатывается, избегая прикосновения, заваливается на спину, едва успевая подставить назад руки, и быстро смущённо говорит:
— Ой, прости пожалуйста, я не хотел пугать.
Хотя извиниться следовало бы именно Намджуну.
Парень приподнимается, отряхиваясь, и затем садится вновь, уже по нормальному перед лицом Намджуна, и за эти мгновения Ким успевает его осмотреть: на вид лет двадцать, вроде бы ниже, чем среднестатистический кореец, с копной чёрных волос и не сходящей с лица смущённой улыбкой на пухлых губах. Кажется, не местный, судя по едва уловимому пусанскому акценту.
Намджун улыбается ему и качает головой:
— Это ты прости, что так резко обернулся. Мог случайно ударить ведь.
«А ещё прошлое увидеть, чего мне бы не хотелось», — про себя добавляет Намджун. Видеть прошлое красивых, привлекательных людей — а он не может не признать, что этот парень действительно очень привлекательный — зачастую слишком тяжело: почему-то именно на их долю выпадают самые дикие жизненные истории, и увидеть очередную, способную напрочь испортить настроение, Намджун не готов.
Парень тем временем сдаваться не собирается и продолжает настаивать на своей вине, нервно теребя верёвочки на своей кофте:
— Я подошёл слишком близко, это было невежливо, так что я бы заслужил, — смеётся он, и на лицо Намджуна вновь сама собой лезет улыбка: смех парня приятный и необычайно искренний. — Но мне правда понравился рисунок. Кажется, ты не заметил, но я давно наблюдал, как ты рисуешь. Удивительно, как за такое короткое время ты смог нарисовать настолько похожий пейзаж. У тебя настоящий талант.
Намджун непроизвольно краснеет от такой прямолинейной похвалы и опускает взгляд на своё «творение». Ну нет, не заслуживает этот набросок всех этих слов, парень преувеличивает.
Хотя не то чтобы Намджуну не было приятно.
— Спасибо за комплимент, — в итоге благодарит он и снова улыбается — удивительно, но то ли парк на него так влияет, то ли погода, то ли сам этот парень — в любом случае, с лица Намджуна просто не желает сходить довольная улыбка. Этот день станет отличным воспоминанием, которое будет давать сил работать дальше в очередные завалы и ночные смены, переполненные авариями и отчаявшимися людьми.
От мысли о работе Намджун вздыхает, но парень, кажется, воспринимает это по-своему: с его лица мгновенно сходит тёплая, солнечная улыбка, он напрягается и как-то кротко, снова извиняющеся говорит:
— Прости, что потревожил. Я, пожалуй, пойду...
Но не успевает парень даже привстать, Намджун предлагает:
— Может, я попробую нарисовать тебя? Знаешь, не часто кто-то хвалит мои работы. Если честно, ты первый, кто это сделал. Меня, кстати, Намджун зовут.
— А меня Чимин, — радостно отвечает, как оказывается, Чимин, и восторженно многократно кивает. — И да, да-да-да, конечно я согласен, спасибо большое, Намджун-…хён?
— Мне двадцать пять, — говорит Намджун возраст, который советует называть ему Юнги с шутливым послесловием: «Ты хорошо сохранился. Как раз на двадцать пять», и Чимин снова улыбается.
— Значит хён. Мне двадцать четыре.
Остаток дня пролетает в мгновение ока, наполненный смехом, идеально гармонирующим с негромкой музыкой и детскими возгласами, тёплыми улыбками и удивительно добрым взглядом полумесяцев, в которые превращаются глаза Чимина каждый раз, когда он улыбается сильнее обычного. Намджуну впервые настолько комфортно с незнакомцем, более того — с человеком, а с людьми Ким давно свёл общение на «нет».
Во время разговора у Намджуна появляется чувство, что он знаком с Чимином всю жизнь. Темы сменяют одна другую, начиная от природы, последних новинок кино и музыки и заканчивая кратким обсуждением политики с внезапным скачком темы на совсем личное — они обнаруживают, что оба частенько винят себя почём зря, и стараются справляться с проблемами самостоятельно.
Если бы Намджуна не разубедили, что родственные души существуют, он бы непременно подумал, что нашёл свою.
За те несколько часов, что они проводят вместе, Чимин ни разу не предпринимает попыток коснуться его, как всегда пытаются сделать случайные люди, прохожие и вынужденные попутчики. Ему всегда казалось, что это заложено в их крови, а, может, является их способом «прощупать» человека на уровне чувств? Намджун не уверен наверняка.
Люди в современном мире почему-то не представляют свою жизнь без тактильных контактов и всегда обижаются, если кто-то отказывает им в этом.
Однако этот парень был исключением: даже если Чимин смеялся, сотрясаясь всем телом, нагибаясь и стуча кулачком по земле, он ни разу не попытался дотронуться до него «как бы случайно», чётко соблюдая правила приличия. Это дало Намджуну понять: Чимин явно трепетно и с уважением относился к личному пространству, и Ким был рад этому: не нужно было объяснять, почему он сам не горит желанием касаться.
Хотя впервые за многие годы Намджун искренне жалеет о невозможности сделать это.
Когда солнце почти скрывается за горизонтом, Чимин с сожалением переводит взгляд на догорающий фиолетово-красный закат, разбавленный жёлто-оранжевыми всполохами, и говорит, что ему нужно идти: ночную смену никто не отменял. Едва он произносит это, лёгкость, которая окружала Намджуна всё это время, испаряется, возвращая его в реальность, напоминая, что и его работа никуда от него не денется.
Намджун открывает блокнот на странице с Чимином — получившимся чуть менее ярким и солнечным, чем он является в жизни, но всё таким же красивым — и хочет было вырваться лист, но брюнет его останавливает:
— Не вырывай, оставь лучше себе, может, будешь вспоминать обо мне, когда грустно, — Чимин снова смеётся, не давая Намджуну понять, шутит он или нет, но давая понять другое: Чимин думает, что они больше не увидятся, и вот на это Намджун точно не согласен.
— Зачем вспоминать, когда можно увидеться? — усмехается Намджун и трясёт телефоном. — Или хотя бы списаться.
Чимин замирает, с удивлением смотря на него, будто не с ним он только что провёл часы, разговаривая обо всём на свете, а затем на его лице расцветает улыбка, вновь выглядывают полумесяцы, и даже Луна на безоблачном небосводе не сравнится с яркостью и красотой парня в этот момент.
Возвращаясь домой, Намджун осознаёт, что, кажется, влюбился сегодня как какой-то мальчишка, и в груди помимо трепыхающейся теплоты поселяется тянущая, нервирующая боль и сожаление, потому что он знает:
Влюбиться в человека — самая большая ошибка, которую способен совершить жнец в своей жизни.
Но Намджун, наверное, мазохист, и вместо того, чтобы пресечь общение, пока не стало слишком поздно, на протяжении следующих недель он взапой переписывается с Чимином сутки напролёт, отвлекаясь на чисто механическую работу с умершими душами, встречая и отправляя их на тот свет — и тут же забывая об этом, чтобы ответить на висящие в непрочитанных сообщения парня.
На выходных перед наступлением дождливого июля он встречается с Юнги, надеясь получить совет, но у друга лето и обострение кошмаров, он бледнее и неприступнее, чем обычно, так что Намджуну приходится на время забыть о своей маленькой влюблённости и стать для Юнги личным психологом и рассказчиком в одном лице: знает, что другу становится легче, когда он много и долго говорит ни о чём и обо всём на свете.
А поздно ночью в тот же день он отправляет Чимину сообщение с коротким текстом, на который он так долго решался, и предлагает, наконец, встретиться вновь.
Ему немного страшно от того, куда всё может зайти, и Намджун понятия не имеет, как он собирается общаться (встречаться?) с Чимином, всегда находясь на (не)большом расстоянии от него. Но всё, что он знает и хочет сейчас, это увидеть вживую его улыбку, услышать смех и высокий голос, рассказывающий очередную историю о себе или его «очень придурковатом друге ДжейКее», а ещё — Намджун намеренно хочет испытать себя на прочность, узнать, на сколько хватит его перед тем, как он не сможет держать секрет за зубами.
Или перед тем, как решит, что должен оставить Чимина в покое, чтобы не портить его жизнь своим существованием в ней.
Они договариваются встретиться в кафе в мало известном районе города, в которое заглядывают в основном местные жители, в этот час находящиеся на работе. Из посетителей — только Намджун и пара подруг за центральным столиком, то и дело кидающие на него взгляды и тут же взбудораженно хлопающие друг друга по рукам. Каждый их взгляд заставляет Намджуна тихонько вздыхать. Хотел бы он стать обычным человеком, который может вот так же запросто строить глазки, не заморачиваясь ни о чём, и касаться, не видя при этом чего-то большего, чем лицо человека напротив.
Когда Чимин буквально влетает в кафе, в рубашке с короткими рукавами и расстёгнутыми верхними пуговицами, открывающими вид на выпирающие ключицы, и в чёрных штанах, плотно облегающих стройные ноги, Намджун теряет дар речи. Чимин оглядывает помещение и быстро останавливается на нём взглядом, изящно поправляет рукой волосы (Намджун никогда не думал, что это можно делать «изящно») и сразу же расплывается в улыбке, от которой сердце Намджуна начинает биться чуточку быстрее.
Вообще-то до этого момента он даже не знал, что сердце жнеца способно на это, но вот, пожалуйста.
Девушки за центральным столиком с открытыми ртами наблюдают за пришедшим парнем, и Намджун всецело их понимает — и жалеет в очередной раз, что в итоге он тут единственный, кому придётся ограничиваться одними взглядами, а у тех девушек, может, даже есть шанс.
— Извини за опоздание, Намджуни-хён, на улицах слишком много людей, — объясняет Чимин, плюхаясь напротив него, и снова улыбается.
«Твоё появление стоило того, чтобы немного подождать», — проносится в голове Намджуна, но ему хватает ума не сказать этого вслух. Вместо этого он произносит:
— Зато твоё появление оценили те две леди, — и показывает глазами на девушек, закидывая удочку: может, он вообще лишнего навоображал, и Чимин не видит в нём кого-то большего, чем просто хорошего собеседника и обычного друга.
Но реакция Чимина заставляет Намджуна озадаченно нахмуриться: парень оборачивается через плечо и тут же заметно напрягается, замечая активные перешёптывания девушек и их быстрые взгляды на их столик. Уголки его губ опускаются и он начинает нервно покусывать губу, крутя кольцо на большом пальце.
Намджуну не нужно слов, чтобы понять, что что-то не так, так что он быстро предлагает:
— Знаешь, мне не очень хочется сидеть в жаркий день в душном кафе. Может, прогуляемся у реки и перехватим чего-нибудь по дороге?
Чимин облегчённо выдыхает и кивает:
— По-моему отличная идея, хён!
Несмотря на любопытство, Намджун не спрашивает Чимина ни о чём, вместо этого всячески стараясь отвлечь его разговорами: видит, что парень чувствует себя виноватым из-за того, что им пришлось так быстро уйти.
В этот раз Чимин ведёт себя тише, чем в первую встречу, и с беспокойством оглядывается по сторонам, когда они выходят на более оживлённую улицу. Намджун, вообще-то, тоже оглядывается, избегая масс народа и стараясь идти только там, где можно пройти, никого не коснувшись, но он делает это из-за «профессиональной особенности», а вот почему Чимин избегает людей остаётся загадкой.
На набережной Чимин постепенно расслабляется и вместе с ним расслабляется Намджун. Он покупает им пару снеков и холодный американо и затем не может отвести взгляд от кадыка парня, когда тот чуть ли не залпом выпивает напиток, с наслаждением выдыхая:
— То, что надо в такую жару.
Намджун мысленно соглашается с ним, вот только думает он отнюдь не о кофе.
Очередной день вместе проносится перед глазами, и за часами разговоров и приятных минут тишины, проведённых, глядя на спокойную реку (глядя на непривычно задумчивого Чимина), Намджун не замечает, как наступает вечер.
Хотя ему интересно, где живёт парень, он не предлагает Чимину проводить его, а Чимин не делает попыток намекнуть, что хотел бы этого.
Намджун не понимает, что скрывается за поведением парня, ведь, насколько он знает, современная молодежь стремится быстро перевести дело от разговоров к чему-то большему и однозначному, но Чимину же, кажется, достаточно простого общения. И сначала Намджун радуется этому: возможно, его чувства, зародившиеся впервые за десятки лет, пройдут или хотя бы не станут глубже, если всё, что они буду делать, это общаться и видеться пару раз в неделю в свободное от работы время.
Всего лишь говорить и иметь возможность наблюдать за Чимином. Что ж, в конце концов, большее было невозможно с самого начала.
Весь следующий месяц они выбираются вместе в парки и мало посещаемые туристами районы города, порой прямо в разгар летнего проливного дождя, смеясь над самими собой — придурками, которые решились гулять в грозу, поливаемые ледяным дождём и то и дело смаргивающие с ресниц капли воды.
Большая светлая футболка Чимина прилипает к его телу, демонстрируя подтянутое тело, спадает с плеча, обнажая его и открывая вид на очаровательную родинку на ключице, и всё это вкупе с солнечной улыбкой, затмевающей тёмные тучи, тёплым взглядом шоколадных глаз и искренностью, с которой он слушает Намджуна во время рассказов о чём-то совсем незначительном, — всё это заставляет Намджуна понять, каким же наивным он был, полагая, что не сможет влюбиться сильнее.
И он смеётся над собой и своей глупостью поздней ночью, когда просыпается из-за прекрасного сна, в котором Чимин — в его руках, и под руками — его бархатистая кожа, впалый живот и выпирающие рёбра, когда он выгибается слишком сильно; в котором Намджун проводит ладонями по его бёдрам, целует внутреннюю сторону и поднимается выше, от тазовых косточек, по животу, груди и до самых ключиц, целует ту самую родинку, в которую влюбился с первого взгляда, и достигает самого желанного, пухлых губ, приоткрытых в протяжном стоне, чувствуя пальцы Чимина у себя на спине, впивающиеся в кожу, и горячий язык, сплетающийся с собственным.
Прекрасный сон, которому никогда не стать реальностью.
Намджун встречается с Юнги утром следующего дня и не знает, ему хорошо или плохо от происходящего. Друг замечает невидимые перемены и, видимо, склоняется к первому варианту, потому что спрашивает:
— Тебя повысили что ли? Чего счастливый такой?
Намджун снова смеётся, отрицательно качая головой, и решая, что он точно мазохист, потому что пока в его жизни есть Чимин, пусть близкий и прикосновенный лишь во снах, он на самом деле может быть счастлив.
Юнги «накаркивает» и вскоре Намджуна и правда повышают: от рядового жнеца до главы отдела, и выходные, проводимые в обществе Чимина, сводятся практически на нет. Прошлый глава был каким-то откровенным халявщиком, оставившим после себя тонну работы: кучу потерянных душ, нарушителей и отлынивающих от работы, и Намджуну приходится ночевать в офисе, чтобы разгрести хотя бы половину до ближайшей сверки. Чимин пишет, что понимает, и подбадривает милыми смайликами; смешно даже, но они и правда придают ему сил.
В конце лета у Намджуна появляется пара выходных — на самом деле шеф Бан, стоящий выше, насильно отправляет его домой со словами «Ты и так сделал больше, чем все мои подчинённые вместе взятые, отдохни пару дней», и первое, что делает Намджун, вылетая из офиса, — набирает сообщение с заходящимся в предвкушении сердцем, соскучившемуся по личным встречам, голосу и яркому смеху, слышимому не через динамик телефона, а лично.
Они встречаются в парке Туксом, том самом, в котором они познакомились, и Чимин, словно уже приготовившись к осени, сверкает не только своей улыбкой, но и ярко-рыжими волосами, которые Намджун собственнически ассоциирует с личным маленьким солнцем.
Ему как никогда сложно сдержаться, и, когда Чимин смотрит куда-то в сторону, руки всё время тянутся прикоснуться к манящей коже, преследующей его во снах; Намджун еле успевает одёрнуть себя до неизбежного и тяжело вздыхает.
Перед началом осени сожаление о невозможности большего становится всё отчётливее, и Намджун мечется между вариантами.
Нарушить правило и рассказать всё.
Или просто забыть навсегда.
Но выбирать так и не приходится, потому что Чимин решает всё за него.
Прощаясь в тот день, он смотрит совсем иначе, с тонной грусти и едва уловимой болью в глазах, из-за которой у Намджуна сбивается дыхание от непонимания и возрастающего волнения; он хочет спросить, но Чимин просто улыбается, как никогда ярко, но как никогда натянуто, скрывая эмоции с последними лучами солнца под шум начинающегося дождя.
На Чимине — лишь одна тонкая футболка, а дождь быстро становится сильнее, так что Намджун без раздумий предлагает ему свой пиджак, не обращает внимания на протесты, и передаёт, стараясь не коснуться. Намджун машет на прощание, говоря «до встречи», но не слыша этого же в ответ, и затем, глядя в спину уходящего парня, задумчиво прокручивает в голове: это капли воды были на ресницах Чимина или слёзы, которые у него не получилось сдержать?
Чимин больше не отвечает на сообщения.
И на звонки.
И не появляется в парке, сколько бы Намджун не сбегал с работы в разгар дня под какими-то глупыми предлогами и под слишком понимающий взгляд шефа.
Спустя полтора месяца Намджун звонит, наверное, в тысячный раз, не желая отпускать и прощаться без объяснений, хотя и понимая, что ему стоило бы смириться, ведь рано или поздно ему самому пришлось бы сделать подобное: забыть, жестоко выбросив Чимина из своей жалкой пародии на жизнь.
В конце концов, он же жнец, наказанный за ошибки прошлого, разве он имеет право на счастье?
Намджун понимает это, однако вырвать Чимина из своего сердца, не желающего мириться с реальностью, оказывается далеко не так просто.
— Алло? — вдруг произносят на другом конце, и Намджун чуть не падает от неожиданности.
— Чимин? — переспрашивает он, но, судя по возгласу на другом конце, делает это слишком громко.
— Не знаю, о каком Чимине речь. Я купила этот номер пару дней назад. Пожалуйста, не звоните сюда, — недовольно бросает несомненно девушка и тут же отключается.
Последняя тонкая ниточка, связывающая его с Чимином, обрывается окончательно, и впервые за многие месяцы Намджун понимает, что знает о нём слишком многое, но ничего из того, что помогло бы его отыскать.
Чимин словно знал, что так будет, и заранее продумал всё до мелочей.
Намджун медленно выдыхает, прикладывает голову к столу и думает, что только он один виноват в том, что всё закончилось именно так.
***
На смену яркому зелёному лету приходит тёплая осень, пестрящая жёлтыми листьями и людьми, любящими распрощаться с жизнью в это исключительно грустное время года.
Намджун всех этих людей немного понимает.
Работы становится больше, и Намджун вынужден иногда отправляться на задания самостоятельно: на все происшествия рук не хватает совершенно, и становится стандартным делом пару раз в неделю получать карточки для себя.
Каждый раз, глядя на свою чёрную шляпу перед встречей с очередным клиентом, Намджун невесело усмехается: раньше Чимин помогал забыть ему о работе, а теперь из-за работы Намджун мог думать о солнечном парне чуть меньше. Забыть о нём вряд ли получится в ближайшие годы, и десятки разбросанных по дому портретов совершенно не помогали ему в этом деле.
Две единственные карточки на сегодня гласят почти одно и то же: авария, с разницей лишь в именах и минутах смерти. Намджун надевает шляпу и перемещается прямиком к указанному месту почти в центре города, замечая, что несколько десятков жнецов уже стоят здесь в ожидании прибытия нужного транспорта — автобуса, скорее всего, только он способен погубить за раз кучу людей.
Намджун замечает Воншика из своего отдела и направляется к нему, чтобы немного поговорить, а не ждать в одиночестве и—
Он резко оборачивается, и сердце тут же начинает биться быстрее, когда ему кажется — кажется, что не кажется, — что он видит под шляпой одного из жнецов знакомые рыжие волосы.
Нет, мысленно шепчет Намджун, нет-нет-нет, такого не может быть, но отмереть и продолжить свой путь он не может, продолжая метаться взглядом по слишком знакомому силуэту, обтянутому стандартным строгим костюмом жнецов, и чем больше деталей отмечает Намджун, тем хуже ему становится, тем сильнее он сомневается в том, что видят собственные глаза.
Но аккуратное колечко в ухе говорит об обратном, массивные кольца на пальцах говорят об обратном, рост и телосложение говорят об обратном.
Рыжие волосы говорят об обратном.
И, когда Намджун слышит знакомый сдерживаемый смех, уже начавший сниться ему по ночам, он срывается с места, пробирается через коллег на вдруг ставшими деревянных ногах в страхе ошибиться, кладёт руку на плечо парня, разворачивая его к себе лицом, и—
Резко вдыхает через нос, глядя на парня широко распахнутыми глазами.
«Нашёл…»
— Намджун… хён? — заторможено выдыхает Чимин, неверяще глядя на него, на его костюм и на его шляпу и зажмуривается, словно думая, что ему мерещится.
Рука Намджуна немного дрожит, но на его лице расплывается улыбка, когда он понимает всё. Почему Чимин не пытался коснуться его. И почему поспешил уйти от тех девушек. И почему избегал толп народа. И почему никогда не настаивал на большем, чем просто общение.
И почему в итоге так резко оборвал связь.
— Мы уходим, сейчас же, — говорит Намджун, обхватывая Чимина за руку и мысленно задыхаясь от того, насколько мягкой она оказывается, от того, как долго он мечтал об этом, думая, что это невозможно.
— А как же души? — всё ещё не до конца понимая, что происходит, выдыхает Чимин, и Намджун отбирает у него карточки, всовывая их стоящему рядом с ним ухмыляющемуся парню.
— Заберешь души вместо него.
И тянет Чимина за собой, слыша из-за спины весёлое:
— Окей, а ты позаботься о нём!
Намджун добирается до Воншика, вручает собственные карточки ему под удивлённый взгляд и, бросив короткое: «С меня премия», исчезает с улицы, так и не отпустив руку Чимина из своей.
Они перемещаются прямиком в квартиру Намджуна, и он сразу же прижимает Чимина к стене, глядя ему в лицо, впервые видимое так близко, впервые осознавая, что он может коснуться его — может коснуться всего Чимина.
Намджун отшвыривает в сторону шляпу парня, убеждаясь, что над ним не светится дата смерти, и следом скидывает свою, забирается рукой под рубашку Чимина, как мечтал многие месяцы, и ведёт ею по его боку, надавливая, чувствуя рёбра и напоминая себе, что должен дышать, пусть ему и не грозит смерть от потери кислорода.
А вот маленькая смерть от Чимина — вполне. Особенно когда тот просовывает руки под намджунов пиджак, требуя снять его, когда он скользит ими по плечам и груди сквозь рубашку, обхватывает шею и тянет на себя, шепча:
— Я так скучал по тебе.
Намджун не понимает, как сдерживался всё это время; и каким идиотом был, раз не понял всего раньше.
Он впивается в губы Чимина настойчивым поцелуем, крепко прижимая его к себе за талию, сплетаясь языками и осознавая, что это в тысячи, миллионы раз лучше чем то, что ему представлялось во снах. Он проводит языком по пухлым губам, обхватывает нижнюю, прикусывая, оттягивая, и глухо стонет, когда Чимин пробирается рукой под рубашку и проводит ею по оголённой коже, слегка царапая ногтями.
— Прости, что сбежал, ничего не объяснив, — произносит Чимин в перерывах между поцелуями, когда Намджун скользит губами по его шее, разрывает рубашку, не утруждая себя расстёгиванием пуговиц, и несильно прикусывает кожу рядом с ключицей, тут же зализывая место укуса и целуя родинку, успевшую стать персональным фетишем.
— Плевать, — выдыхает Намджун, целуя Чимина под подбородком и затем подхватывая его под бёдра. — Мы оба думали, что другой — человек, и рано или поздно кому-то из нас пришлось бы уйти без объяснений. Ты сделал это первый. — Намджун усмехается и кусает Чимина за мочку в наказание, тяжело дыша ему в ухо; целует в скулу и довольно мычит, когда Чимин зарывается пальцами в его волосы, поглаживая голову и оттягивая короткие пряди.
— Зато теперь у нас есть целая вечность, чтобы наверстать упущенное, — смеётся Чимин, посылая мурашки по спине Намджуна. Чёрт, как же он скучал по этому смеху, по всему нему, безумно.
— И я даже знаю, где мы проведём первые дни этой вечности. Ты ведь не против?
Чимин усмехается в губы Намджуна перед тем, как вновь поцеловать, глубоко и долго, потирается о его живот и призывно стонет, без слов подтверждая своё согласие.
А большего Намджуну и не надо.