Work Text:
Чимин — это какой-то пиздец.
Намджун наблюдает за индивидуальными съёмками Пака, и в его голове с каждой секундой остаётся всё меньше цензурных мыслей.
«Какого, твою мать, хрена, Пак Чимин?!» — проносится в мыслях Намджуна красной мигающей и пищащей аки тринадцатилетка при виде кумира строкой. Вот какой идиот додумался дать ему в руки этот чёртов чупа-чупс, с которым фотосессия перешла на абсолютно новый уровень искусства. Какого чёрта он творит всё это безобразие с рейтингом, явно вышедшим за пределы восемнадцать плюс?
Намджун правда пытается не смотреть, потому что слишком велик риск, что одно место плюнет на минусовую температуру и в итоге в его штанах станет очень и очень тесно. Он пытается, но взгляда отвести не может.
И смотрит. Смотрит, широко распахнув глаза, зависнув в своей личной вселенной, смотрит на то, как Чимин подносит к обмазанным в чёртовом блеске губам этот блядский чупа-чупс, просовывает его в рот на пару миллиметров и пронзает камеру этим тёмным, глубоким, почти пошлым взглядом. Или даже не почти.
Намджуну плохо от того, как хочется, хочется, хочется—
— Чёрт, — судорожно выдыхает он себе под нос вместе с облачком пара и тяжело сглатывает. Намджун отучил себя ругаться матом, но иногда, совсем редко, в случаях, как сейчас, это был единственный способ проконтролировать себя.
Потому что чёртов Пак Чимин.
Пак Чимин вместо тысячи слов.
Намджун прекрасно понимает фанатов, что придумали эту фразу. Потому что О, ГОСПОДИ ДА, это самая настоящая правда: двумя словами можно сказать слишком многое, всё, что крутится в голове, но не желает ложиться на язык при виде этого невероятного создания.
Пак, чёртов, Чимин.
— Я сейчас помру, если у него не отберут этот чёртов чупа-чупс, — почти рычит Намджун, и стоящий рядом Юнги кидает на него красноречивый взгляд: успокойся и не пались так, без слов говорит он. Ха, легко сказать, да и вообще кто бы говорил: Юнги сам безбожно залипал во время съемок их макнэ, который в очередной раз магическим образом выглядел мужественнее их всех вместе взятых.
Но Чимин — это другая история.
Если Чонгук всем своим видом излучает сильную энергию, ожидание вперемешку с медленно закипающим томлением, то Чимин — откровенный совратитель. Намджуну порой даже кажется, что его прущая перед камерами сексуальная аура может соблазнить не только всё живое на земле, но и бездушные предметы, начиная от тех же камер и заканчивая чупа-чупсом во рту.
Иначе как он умудряется выглядеть так до безумия великолепно, и роскошно, и очаровательно, смазливо, но при этом дико эротично, возбуждающе, а ещё, плевать уже, просто охуительно, настолько, что тесно в штанах становится с завидной регулярностью.
Намджун уверен, что он далеко не единственный парень, реагирующий так на Пак Чимина, не говоря уже о девушках. И это одновременно вызывает ревность — «Какого чёрта кто-то ещё смеет думать о подобном?!» — и самодовольную гордость — «Зато я единственный, кому позволено так думать».
Когда Чимина просят лечь на спину, Намджун мысленно прощается с остатками рассудка и вслух просит развеять его пепел по ветру, на что Юнги хмыкает и понимающе хлопает по плечу.
Сначала всё кажется почти безобидно (убрать бы чупа-чупс и вообще идеально), но затем Чимин откидывает голову назад, являя миру выпирающий кадык, и слегка раздвигает ноги, чуть вытягивая одну, и у Намджуна моментально случается маленький сердечный приступ. Ему стоит больших усилий сдержать себя и не завыть-застонать, потому что:
Какого хрена, Пак Чимин?!
Его острый подбородок упирается ввысь, а Намджун, напротив, падает в пропасть, медленно очерчивая взглядом изгиб чиминовой шеи, снова залипает на словно нарисованном кадыке и скользит дальше — по точеной ключице, туда, где находится любимая Намджуном родинка.
И когда Чимин отводит взгляд от камеры после команды «Перерыв» и смотрит на него ещё более тёмным взглядом (знает, паршивец, насколько Намджун обожает его и бесстыдно пользуется этим), в голову Кима приходит мысль.
«В пропасть, — думает он, — в пору падать не только в своей голове, а хоть с этой крыши — сейчас и прямиком вниз».
Чимин растягивает губы в довольной полуусмешке и—
И всё, конец.
Чимину конец.
— Я его убью.
— Удачи, — со смешком отзывается Юнги уже в спину Намджуна, прущего на вокалиста словно таран.
— Мне нужно кое-что сказать, — на вопросительный взгляд стаффа чуть ли не рявкает он; добирается до Чимина в два огромных шага и опускается на корточки, глядя в блестящие хитростью и любопытном глаза, наклоняется к уху максимально близко, касается губами мочки, не обращая внимание на холод металла и щекочущие нос пережжённые волосы, и шепчет хрипло: — Сбавь обороты, от тебя даже камера может ребёнка зачать.
Чимин в ответ лишь смеётся этим своим смехом, от которого обычный человек автоматически начинает улыбаться, а у Намджуна всё в животе сводит, превращая органы в один огромный взрывоопасный комок.
И Чимин для него — спусковой механизм.
— А если не сбавлю? — невинно задаёт вопрос он, но в глазах — чертята пляшут. Намджун хмыкает — и замечает бегущие по шее Чимина мурашки (и в их появлении явно не холод виноват).
Вместо ответа Намджун приставляет свою руку к голове Чимина, загораживая обзор, чтобы никто не смог увидеть то, что он собирается сделать, и обхватывает зубами круглое колечко в ухе парня, тянет слегка, но даже этого хватает, чтобы Чимин тут же напрягся и издал одновременно не то писк, не то тонкий секундный стон.
У Намджуна дыхание перехватывает от этого звука.
«Плохая идея была», — спустя секунды запоздало доходит до него. Он даже не сразу замечает, что сжимает одну руку в кулак, а другой успел вцепиться мёртвой хваткой в бедро Чимина.
Где-то сзади слышится голос Юнги и Хосока, громко обсуждающих детали своих фотосессий со стаффом, и Ким мысленно благодарит друзей, что отвлекают внимание персонала на себя.
Всё это плохо кончится, если сейчас же не прекратить играть с огнём, напоминает Намджун и нехотя заставляет себя вновь мыслить головой, а не тем, что ниже.
— Советую отдохнуть после съёмок; вечером это сделать у тебя не получится, — выдыхает Намджун и быстро целует чуть ниже уха в уголок подбородка. Не может же он уйти, не прикоснувшись хоть раз.
Одного поцелуя слишком мало, но смущённая улыбка Чимина и появившиеся полумесяцы разливают тепло по телу Намджуна, и сам он не может не улыбнуться в ответ, успокаиваясь.
— Заканчивай скорее и приходи греться, — напоследок говорит он с плохо скрытой ноткой заботы и разгибается. Оба понимают, что на этот раз во фразе нет никакого тайного смысла и Намджун просто волнуется, как бы Чимин не простудился в одних лёгких шортах и паре не слишком тёплых кофт.
— Постараюсь, — обещает Чимин, всё ещё улыбаясь.
Намджун разворачивается и, не оборачиваясь, чтобы не искушать себя, быстрым шагом направляется к друзьям, насмешливо смотрящим на него.
— Ну что, полегче стало? — со смешком спрашивает Хосок, и так прекрасно зная ответ.
Намджун только качает головой и просит:
— Прикройте меня, если будут искать.
Юнги с Хосоком одновременно показывают знак «окей», ведь — как иначе-то? Намджун в очередной — бесчисленный — раз благодарит их за помощь и понимание (хотя, в конце концов, они просто и сами такие же) и отправляется на поиски максимально уединённого места.
Стукнуть бы Чимина за то, что он творит с Намджуном одним своим видом, но, наверное, это вряд ли чем-то поможет.
Потому что Пак Чимин — это как привычка, от которой не хочешь избавляться, как зависимость в крайней стадии и как неизлечимая болезнь,.
Потому что Пак Чимин — вместо тысячи слов.