Work Text:
Чимину, вообще-то, не привыкать влюбляться.
С самого детства его, ещё совсем мелкого ребёнка, переполняли внезапные, но всегда слишком сильные чувства: сначала к игрушкам, мальчишеским машинкам и мячикам, а также к добрым и мягким плюшевым мишкам, с которыми так приятно засыпать в обнимку; затем к маленькому, смешному и странному выпуклому телевизору, по которому показывают так много всего интересного и необычного, красивого и изящного — как танцы, например, которые и становятся следующей любовью Чимина на многие годы вперед.
Он влюбляется часто: в вещи, в события, иногда в людей за их доброту — та аджумма из магазина, что дала ему бесплатное мороженое, такая хорошая! — влюбляется в девочку из параллельно класса, но через пять дней говорит друзьям, что кроме кукол ей ничего не надо, а значит и ему она не нужна.
(И молчит о том, что на самом деле она просто проигнорировала его неловкое признание, потому что стыдно и засмеют ведь; и только дома он рассказывает обо всем любимому мишке, сидя с ним на кровати в обнимку, и добавляет в конце небольшой исповеди с надеждой: наверное, эта девочка просто не для него, но когда-нибудь он обязательно встретит человека, который откроет ему свое сердце и с любовью примет его).
Чимин так и не встречает этого человека, когда ему исполняется переломные двенадцать, не встречает в пугающие тринадцать и в даже в многообещающие четырнадцать; на самом деле у Чимина почти нет на это времени, потому что его любовь к танцам становится всё сильнее и глубже, с каждым днем он влюбляется в них снова и снова, а также в мысль, что непременно свяжет свою жизнь с этим прекрасным искусством.
Танцуя, он узнает о хип-хопе, и его сердце будто бы увеличивается вдвое, открывая место для нового увлечения; Чимин слушает таинственный, какой-то темный, почти запретный хип-хоп и влюбляется в мечту стать исполнителем, который сможет поразить всех вокруг.
Чимин обнимает потрёпанного, но все еще любимого мишку с добрыми глазами и думает, что мечта его непременно сбудется, и, может, именно благодаря ей он встретит того самого человека?
Ему не хочется думать, что между мечтой и любовью придется выбирать.
Чиминовы пятнадцать приносят ему радость от побед на танцевальных батлах и вместе с тем разочарование от нескольких отказов крупных компаний. Чимин, однако, не унывает совсем, вписывает между уроками и подготовкой к экзаменам бесконечные тренировки и смотрит в родные глаза детской игрушки — блестят, будто от гордости, и Чимин чувствует, как его переполняет энергия.
В шестнадцать Чимин отправляется на очередное прослушивание в очередную компанию — и впервые слышит слова, отличные от постоянных «Мы перезвоним вам позже». Ему говорят: «Ты прошёл, поздравляем», и вечером, после долгих эмоциональных разговоров с родителями, Чимин лежит на кровати хостела едва ли не на окраине Сеула, не веря в происходящее, сжимая в руках своего вечного спутника и наполняя его шёрстку беззвучными слезами радости. Минни, думает он, у меня получилось!
В шестнадцать Чимин влюбляется снова, но на этот раз все оказывается куда серьёзнее.
Новым объектом для зарождающихся чувств сердце Чимина избирает парня, своего хёна, с которым он тренируется днями и ночами на пролёт и с которым должен вот-вот дебютировать в новой группе.
Чимин влюбляется в такого непонятного, крутого, иногда странного, холодного и отстранённого, иногда непривычно весёлого, но всегда завораживающего Мин Юнги, от которого за версту веет тайнами и внутренними демонами, и Чимин пропадает в нём: в его глубоком голосе, в его редкой, но такой искренней и прекрасной улыбке, в нечитаемом взгляде тёмных глаз, и не может остановить себя от того, чтобы не потрогать его лишний раз, не попасться ему на глаза и не сделать что-то, что он точно не проигнорирует.
Чимин чувствует себя одержимым и знает, что любовь его вряд ли пройдёт: танцы же не прошли. И музыка тоже.
Мишка на кровати молчит непонятно, не горя желанием помогать, и Чимин злится на него неожиданно, закидывает игрушку на верхнюю полку шкафа: он же не маленький мальчик, чтобы с игрушками болтать и ждать от них совета, в конце концов!
В семнадцать Чимин сгорает в своих чувствах, страдая от невозможности признаться, страдая от того, что все его попытки стать ближе проваливаются на одном и том же месте, страдая из-за того, что Юнги, кажется, никогда не полюбит его в ответ.
В восемнадцать Чимин не успевает думать о любви и взаимности, загруженный деятельностью группы и жизненной необходимостью непременно стать лучше, он всё ещё весь в Юнги, но это так привычно, что становится почти незаметно. Его чувства становятся частью него, и в какой-то момент Чимин думает, что, наверное, был слишком наивен, полагая, что ему повезет. Между мечтой и любовью, похоже, всё-таки придётся выбирать.
Мишка с грустью смотрит на него с верхней полки, но Чимин на него — нет.
Когда Чимину исполняется девятнадцать, он загадывает взаимную любовь — и на следующий же день видит случайно, как в перерыве между съемками Юнги целует Чонгука так, как Чимин и мечтать не смел, чтобы хён целовал его.
В девятнадцать сердце Чимина разбивается, и ему приходится тонуть в его осколках, цепляясь за острые края, чтобы не потерять себя окончательно. В девятнадцать впервые за последние три года Чимин достает с полки мишку, пыльного и выглядящего таким же измотанным, каким Чимин чувствует себя в душе. Он извиняется и глаза его тут же наполняются слезами; мишка всё такой же добрый и понимающий, и потому принимает извинения, боль и слёзы Чимина с благодарностью.
В свои двадцать Чимин учится жить в попытках забыть, идти дальше к своей цели, невзирая на, и видеть чуть больше. Он честно искренне радуется тому, что у его друзей получается найти вторые половинки, слившиеся воедино с мечтой; радуется, что безответная история любви Тэхена, в отличие от его собственной, заканчивается хэппи эндом и Хосок признаётся наконец, что тоже любит его; радуется за Юнги, нашедшего свое вдохновение в Чонгуке, ставшим для него личным моторчиком, любимой подушкой и главным отвлекателем в одном лице, и от его особой, тёплой и нежной улыбки, появляющейся рядом с макнэ, в груди Чимина расплывается щемящая любовь, но не к хёну — к друзьям: если счастливы они, Чимину наверное, больше ничего и не нужно.
Разве что, может, немного тепла? Мишка под боком согревает по ночам, но на съёмки же его не поносишь. Чимин пытается греться в лучах чужой любви: в улыбке Хосока, готового поделиться ею с каждым, ищет её в крепких объятиях Тэхена и почти по матерински мягких объятиях Джина, в улыбках Юнги и дружеских подколах Чонгука; но больше всего — Чимин открывает для себя с удивлением — ему нравится греться в тёплом взгляде Намджуна и его внезапных, как и у самого Чимина, прикосновениях, когда он не в силах справиться с эмоциями.
Намджун вдруг напоминает Чимину любимого мишку: и взгляд теплый такой же, и кожа у него шершавая чуть, не идеальная, как и шерстка игрушки, и когда обхватывает за талию так по хозяйки, по собственнически, Чимин чувствует себя защищенным, как и в далеком детстве рядом с мишкой, спасающим его от ночных кошмаров.
В свои двадцать Чимин, кажется, влюбляется вновь, и верит немного, что, возможно, ещё не всё потеряно?
Намджун смотрит на него так пристально порой, что у Чимина сердце готово выпрыгнуть из груди, и затем вдруг снова касается его голых коленок или плеча, кладет руку на спину, обхватывает за талию или улыбается искренне, с гордостью и (Чимин хочет верить) любовью, что ему становится почти плохо.
Он не хочет, чтобы история с Юнги повторилась вновь, но не может побороть себя и снова тонет в омуте невероятно тёплых тёмно-карих прищуренных глаз, неуклюжих объятиях и давно ставших такими привычными прикосновениях несоразмерно больших ладоней, будто специально созданных, чтобы держать в них небольшие ручки Чимина.
Намджун весь похож на мишку, только больше в размерах и говорить умеет (заумно и очень красиво, что, даже если не хочешь и многое не понимаешь, всё равно заслушаешься непременно), вот и Чимин слушает с искреннем интересом, смотрит на добродушное лицо и трогает, сжимает, прикасается при любом удобном случае, не переставая радоваться возможности так часто стоять рядом с Намджуном на мероприятиях и съёмках.
Этого правда хватает, пытается убеждать себя Чимин, но в глубине души желая больше всего на свете прикоснуться к пухлым губам Намджуна своими, и беспрерывно кусает свои из-за осознания, что сделать этого он, вероятно, не сможет никогда.
Вместо поцелуя в намджуновы губы в свои двадцать Чимин целует холодный пластмассовый носик мишки, представляя на его месте Намджуна, в страхе и предвкушении, что кто-то — единственный нужный человек — сейчас войдет, и тогда он, может, всё-таки признается наконец в своих чувствах, но—
В комнату никто так и не входит, и сердце Чимина будто бы обрывается, падая в пропасть и затопляя внутренности несбывшимися надеждами и сожалением о своей нерешительности. Почему так трудно признаться, боже?
Проходит ещё год перед тем, как Чимин безуспешно борется со своими страхами, а Намджун в один день просто берёт и впервые целует его сам, так же, как Юнги когда-то поцеловал Чонгука. Хотя, наверное, сейчас даже лучше. Намного лучше.
Губы Намджуна большие и мягкие и сминают его собственные, истерзанные зубами нервными ночами до множества мелких ранок. Намджун целует так, будто это происходит в последний раз, и Чимин умирает внутри от мысли, что всё может закончиться в любой момент, тает, сплетаясь с ним языками, вздрагивает, когда рэпер проводит языком по болючим ранкам на губах и кусает чуть, заставляя их вновь начать кровоточить.
Чимин сжимает футболку Намджуна дрожащими от переполняющих эмоций руками и умоляет всё на свете, чтобы этот момент длился вечность.
Может, он всё-таки смог найти того самого человека, которого так желал отыскать с раннего детства?
Когда на смену богатому на невероятные события две тысячи шестнадцатому приходит семнадцатый, Чимин решает, что больше не может молчать.
Они с Намджуном всё ещё не встречаются официально и не говорят друг другу этих жизненно важных — для Чимина — слов; вместо них они крадут друг у друга долгие поцелуи в перерывах в стороне от любопытных глаз, растворяются друг в друге глубокими ночами, срывая губами чужие стоны, и не могут перестать прикасаться: сжимать ладони, бедра, коленки и плечи, обхватывать и приобнимать за талию, словно выполняя никогда не надоедающую ежедневную миссию.
Чимин почему-то уверен, что будь мишка на его кровати живым, то покачал бы головой скептически и сказал ему, какой он дурак на самом деле, и Чимин бы с ним согласился.
Неуверенный дурак.
И слишком влюблённый.
После Соллаля Чимин приезжает из Пусана обратно в Сеул, а затем — прямиком в Ильсан, в родной дом Намджуна, в который он звал его несколько дней назад. Они не отмечают Лунный новый год вдвоём, но проводят остаток выходных вместе — с семьёй Намджуна, его родителями и сестрой, без перебоя рассказывающей, каким смешным был её братец в детстве, и «тайком» показывая его детские фотографии.
Намджун рядом утыкается смущённо ему в плечо, требуя прекратить позорить его, и сжимает Чимина, опять, и это странно немного, но в этот момент его накрывает волной абсолютной правильности происходящего, и он думает непроизвольно:
Выбирать, похоже, ему не придётся.
До чиминового двадцать второго дня рождения — ровно пол года, до начала нового тура — пять дней, до Намджуна — ноль секунд и лишь один поворот головы.
Чимин лежит на коленях Намджуна, борясь с сонливостью после изнуряющей тренировки и листая ленту новостей в ожидании, когда рэпер закончит писать что-то в своём телефоне. В комнате приглушён свет и немного прохладно, но рядом с Намджуном тепло и уютно; Чимин зевает протяжно и слышит тихий смешок сверху, чуть запрокидывает голову назад и натыкается на искрящийся весельем взгляд хёна.
— Маленьким деткам пора баиньки? — говорит он насмешливо, откладывая телефон в сторону и сползая по спинке кровати ниже, вынуждая Чимина привстать — только чтобы тут же быть заключённым в кольцо рук и упасть прямиком на грудь Намджуна.
— В три часа утра всем бы уже спать пора, — парирует Чимин и, как бы подтверждая свои слова, чуть поворачивается, укладываясь поудобнее прямо на Намджуне — и встречается с блестящим взглядом его «уменьшенной копии», своим мишкой, и что-то щёлкает в нём в эту секунду.
Чимин вновь приподнимается и, глядя в глаза Намджуна, говорит — просто, без нервов, с лёгким сердцем — то, что, кажется, нужно было сказать давным-давно:
— Я люблю тебя, Намджуни-хён.
Сердце начинает биться быстрее мгновениями позже, отдаваясь перестуком в ушах и во всём теле. Чимин впервые действительно уверен в ответе, но не может справиться с банальным непроизвольным волнением. А, может, это и вовсе предвкушение?
Намджун молчит несколько секунд, не сводя с него взгляд, и затем обхватывает ладонями лицо, притягивает ближе и выдыхает:
— И я люблю тебя, Чиминни, — и целует мягко — сначала — и с каждой следующей секундой всё напористее.
От его слов Чимина пробирает крупная дрожь и мурашки ползут змейками по спине, он зажмуривается, веря и не веря в этот момент одновременно, отвечает и расслабляется постепенно, расплывается в счастливой улыбке и — больше ни в чём не сомневается.
Любимый игрушечный мишка на полке радостно улыбается; настоящий и не менее любимый мишка в объятиях Чимина целует и крепко сжимает его в ответ.
За полгода до двадцати двух заветная мечта Чимина исполняется.