Work Text:
Руки Руру всегда были холодными и сухими, мягкими - словно покрытыми тальком.
Маки помнит каждое ее прикосновение, каждое слово, каждый взгляд, каждый приступ, трясший судорогой ее маленькое, теплое тело. Помнит ее всхлипы на своем плече, когда становилось особенно плохо, улыбку, яркую и теплую, широкую, такую, от которой было не отвертеться – и тоже улыбалась, не в ответ и не в отместку, а потому что так хотелось. Потому что Руру была рядом с ней, теплая и живая, потому что было все – дурацкие, пушистые брелоки на ремешках сумок, чай со льдом на балконе комнаты Маки, ночевки с продумыванием сюжета, и смех, чистый, искристый.
А еще были веснушки – у Руру.
Маки нравилось быть с ней рядом – держаться за руки, рисовать мангу, глупо хихикать в час ночи, когда надо спать, но не спится, потому что рядом что-то теплое и солнечное ворочается и гладит тебя по щекам, и Руру этим беззастенчиво пользовалась. Руру знала – Маки поймает, Маки удержит, Маки всегда будет рядом, и Хонока только кивала, кивала и улыбалась – да, Руру, я поймаю, я удержу.
Мы будем вместе.
И Руру звала ее – Маки, Маки, Маки – а Хонока в ответ улыбалась только, уголками губ, совсем чуть-чуть.
***
Руру любила ее улыбку.
***
Оставаясь наедине с собой, Маки сходит с ума.
Это жгучее чувство – что-то мрачное и холодное, будто грызущее ребра изнутри маленькими острыми зубками – преследует ее по пятам и Маки утыкается носом в подушку, чувствуя, как выбившиеся из косы пряди волос ворошит своим дыханием рассекающий лопастями воздух вентилятор, чтобы спрятаться. Чтобы не было, чтобы не чувствовать – чтобы просто задохнуться, надышаться пылью и тихонечко сдохнуть.
Маки очень хочется умереть – вот правда. Чтобы вместо Руру и чтобы не было так больно, и от этого – жалости к себе – выворачивает наизнанку. Горькая желчь клокочет в глотке, выедает противные язвы, как бы говоря – выпусти меня, станет легче.
Нет, думает Хонока. Моя боль – это только моя боль, а потом вспоминает, что она теперь кизнайвер, вспоминает лагерь и Чидори – и смеется.
Больше она не принадлежит себе.
Маки принадлежит шести олухам, а, значит, не принадлежит и Руру; от этой мысли становится легче, на секунду, а потом Хонока слышит капризное не так быстро, Маки, и звонкий, ребяческий смех оглушает ее изнутри собственной головы.
***
Даже после смерти руки у Руру сухие.
***
Юта пишет ей – периодически – какую-то ерунду, на которую Хонока не видит смысла отвечать. Пишет днем, по утрам, ночью – неважно, кажется, будто он просто сообщает ей какие-то свои мелкие мысли, и однажды Маки не выдерживает и, раздраженно вздыхая в потолок, пишет «Заведи уже твиттер, монстр» в ответ на очередное смс в два часа ночи.
«Писать тебе гораздо интереснее», - тут же приходит ответ; призрак Руру грустно скребется в окно, глядя на Маки своими огромными глазами, в которых застыло злобное превосходство. Призрак шепчет ее имя, просит пустить ее и тихонько подвывает ветру, стуча холодными пальцами по стеклу в такт дождю, и Маки почти думает – надо пустить, надо обогреть, надо, но вибрация телефона в руке приводит ее в себя.
Юта пишет «Я все еще не знаю твоих секретов. Как насчет открыть мне парочку?», Маки отвечает «Фальшивой спеси в тебе больше, чем умения флиртовать», Руру тянет ее имя – по слогам, с придыханием, льнет к стеклу, будто к чужому телу, и Маки чувствует ее каждой клеточкой своей кожи – так глупо и так хорошо, почти желанно.
«Как прекрасна твоя внешняя жестокость» - и Маки смеется, надеясь, что никто не чувствует ее боли сейчас.
Ее внешняя жестокость – это Руру, внутренняя – любовь к Руру, вся Маки это давно уже Руру, сухая, холодная, с клеймом «Чарльз де Макинг» между лопатками.
***
Маки щупает свое лицо, и ей кажется, что на ее коже проступают веснушки.
***
Маки – это разбросанные по комнате книги и красный зонтик. Маки это «Я хочу доверять им», это мысли о, почему-то, Юте и мрачное осознание того, что Руру давно уже нет, а она – все еще есть.
Это, наверное, несправедливо. Маки ворочается с боку набок, находит рукой очки и цокает языком, когда видит время – давно за полночь.
В голове мутный бардак. Маки думает, думает, думает, пропускает сквозь пальцы собственные волосы – как иногда делала Руру – прислоняет тыльную сторону ладони ко лбу и зачем-то хватает поставленный на беззвучку телефон, снимая блокировку движением пальца и улыбаясь чуть – уголочком губ.
Семь пропущенных сообщений, и все – от Юты. Маки фыркает снова и не читает сообщения – только смотрит на время, в которое они были отправлены, делает вывод, что Цугухито еще не спит и, почему-то, вздыхает.
По телу проходит волна мелкой, непонятной дрожи – быть может, снова Чидори, думает Маки, и эта мысль ускользает от нее так же быстро, как всплывает оповещение о новом сообщении на горящем еще экране телефона.
Маки не читает – снова, заворачивается в одеяло, как в кокон, набирает быстро, пока не передумала «Напиши мне что-нибудь ободряющее» и клацает ногтем по кнопке отправить, позволяя себе короткий, быстрый выдох. Хочется написать еще многое – спаси меня, пойми меня, обними меня, сломи меня, но Руру не позволяет, Руру бьет по пальцам, дергает за ресницы.
Маки не знает, можно ли ей любить кого-то, кроме Руру, и не знает, может ли кто-то, кроме Руру, любить ее, но минуты в ожидании ответа капают на нервы, тики и таки отдаются эхом в ее пустом сердце, и когда приходит ответ от Юты, Маки начинает смеяться.
«Когда-нибудь Хонока-чан будет читать все мои сообщения».
***
Когда Маки засыпает, сжимая в руке телефон, она чувствует запах горячего пара – так пахнет одежда Юты – чувствует дыхание – в районе шеи – тихо шепчет спаси.
И Руру кусает ее за мочку уха.