Work Text:
Глубокая ночь шумела редкими машинами, стучала колесами далеких поездов, шептала ветром в листьях, но громче всего звучала пустота улиц. Звук получался такими чистым, таким прозрачным — как пение камертона. И вся эта музыкальная вибрация раскатывалась дрожью по проводам и гудела в трубах где-то глубоко под землей, чтобы сойтись в одной точке: желтом квадратике окна на темном фасаде многоэтажки. Пятый этаж, третье слева или девятое справа — смотря откуда считать. За месяц, проведенный перед этим окном, Суга высчитал расстояние от обоих краев дома до окна в метрах, дюймах, локтях, дзё и в указательных пальцах своей правой руки.
Занавески были распахнуты. Как женщина, задирающая подол платья до кружевной резинки чулок, обнаженное окно хотело показать то, что должно быть скрыто от посторонних глаз, буквально приглашало заглянуть в него. И Суга вовсю пользовался этим приглашением. Не то чтобы ему нравилось подглядывать — по крайней мере, он раньше никогда подобным не занимался — но свет окна манил его, как манит лампа мотылька.
Сидя на парапете крыши, он долгие часы разглядывал человека (стоит ли его теперь так называть?), что жил на пятом этаже многоэтажки. Его звали Савамура Дайчи, и это имя Суге ещё ни разу не приходилось произносить вслух. Они ещё не были знакомы, никогда не виделись, не пересекались взглядами — даже не слышали друг о друге. Но Суга уже его знал. Он знал Дайчи так же, как люди знают страны, в которых никогда не были — по фотографиям, сухим фактам и образам из собственного воображения. Они никогда не видели ни каменных стен Петры, ни металлических кружев Эйфелевой башни, ни истуканов «Терракотовой армии», но это не мешало им быть уверенными в том, что все эти места существуют.
Суга был уверен, что найдет на теле Дайчи родинку под лопаткой и короткий шрам на локте. На второй полке стеллажа у него лежит старый альбом с фотографиями, который принадлежал его матери, а в картонной коробке из-под обуви будут валяться огрызки карандашей — сточенные, сломанные, не длиннее мизинца. Это что-то вроде невольной коллекции — Дайчи просто жалко их выкидывать. Забавная привычка: выходит, он привязчив к вещам? Детали расплывались мыльными разводами, но и чем пристальнее Суга всматривался в горящее светом окно, тем отчетливее видел самого себя по другую сторону стекла рядом с Дайчи.
Проклятая кровь Малкава позволяла разглядывать прошлое, отчетливо различать настоящее и угадывать очертания будущего. Это не всегда легко, и не всегда хочется знать, что будет дальше, но Суга почти привык и даже ценил дар своего патриарха. Как правило, ему не хватало ни умений, ни опыта, чтобы вычленять зерно истины в куче бессвязной шелухи, но он так много видел! Он был песком на мощеных улицах Рима, пеплом костров инквизиции, бархатом платьев, запахом лекарств в госпиталях и машинным маслом в механических телах. Вся память клана, все знания тех, кто когда-то был и когда-то будет, жила в голове Суги, и он обязательно научится пользоваться этим в полной мере. Когда-нибудь перед его глазами будут не просто разрозненные обрывки будущего, а целая мозаика. Вот только собственную окончательную смерть ему не доводилось видеть. Как будто сам Малкав милостиво оберегал свое дитя от этого знания.
В окне появился Дайчи — хмурый и мрачный, он вперился взглядом в дом напротив, как будто знал, что за ним наблюдают. Это было бы неудивительно: все Малкавиане связаны, и присутствие собрата — это как тихий гул на задворках сознания. Его можно игнорировать, но невозможно отрицать.
Дайчи настороженно покрутил головой, обшарил взглядом улицу и вновь скрылся в глубине квартиры. Суга только слегка улыбнулся: может, Дайчи и чувствовал его, но явно не видел. Суга вовсе не был мастером в Затемнении и никогда не углублялся в эту дисциплину: мог разве что замереть в тени и не выдавать себя. Это как спрятаться за занавеской и надеяться, что никто не заметит. Но Дайчи получил Становление всего месяц назад — это едва ли не вчера — и поэтому он пока не видел вообще ничего. Как слепой котенок, честное слово. Но со временем и он прозреет, как и все остальные члены их семьи.
Что-то острое кольнуло в висок, и Суга оцепенел. Он вдруг обнаружил себя сидящим прямо в одежде под ледяными струями душа. Дрожащий, сломленный, кричащий об огне и немыслимом жаре, который заставляет кровь кипеть в жилах. Ему казалось, что он горит изнутри, а кожа лопается пузырями. Как будто ему в глотку вместо крови кто-то налил бензина и бросил спичку. Жжет, обжигает, как раскаленное железо, запахи горящей плоти и паленых волос, невыносимо, невыносимо…
Суга вздрогнул и потряс головой, возвращаясь к реальности — к осязаемому настоящему, в котором он все ещё сидел на крыше, болтая ногами и бессознательно царапая длинными ногтями оцинкованный парапет. Он увидит что-то ужасное, какую-то катастрофу, бедствие. Это Геенна? Тот самый конец, о котором порой говорят пророки их клана, или что-то другое? Суга поморщился, массируя переносицу: видения о видениях — это всегда так паршиво. Не знаешь, чему верить, не знаешь, что из этого будет, а что нет, поэтому заранее боишься всего. Большая сила воли требуется, чтобы не превратиться в параноика и в самом деле не сойти с ума.
Зато Суга совершенно точно знал, за чью руку он будет отчаянно цепляться, пытаясь сохранить самого себя и не растаять в бесконечных мороках и миражах. Рука Дайчи крепкая, уверенная — для Малкавианина даже слишком. Она надежный якорь, прочная цепь, стальной канат, который всегда удержит на месте.
Кажется, их вдвоем ждет хорошая история.
До рассвета оставалось часа два, и, если Суга не хотел сгореть на солнце, нужно было уходить. Он вернется сюда завтра, послезавтра — до тех пор, пока они с Дайчи не познакомятся по-настоящему. Когда это случится, Суга не знал: через неделю, месяц, год, десятилетие — какая разница? Зачем торопить события, если впереди все равно целая вечность.
Легкое дуновение ветра коснулось затылка, и Суга вздрогнул. Невесомое, как крылья бабочки, но все же ощутимое: можно игнорировать, но невозможно отрицать. Не то чтобы он возражал против гостей — вовсе нет. Просто Суга ненавидел, когда гости подкрадываются. Поэтому, глядя на тень от вентиляционной шахты, он недовольно произнес:
— Кончай цирк, ты ведь знаешь, что я все равно почувствую.
Тень пошла рябью, будто вода, в которую бросили камень, и в следующее мгновение из нее шагнул Тендо. Он сделал жест рукой, словно приподнимал воображаемую шляпу, и сказал с усмешкой:
— Доброй ночи!
Тендо. Тендо Сатори. Из-за типов вроде него Малкавиан и считают психами. Не сказать, чтобы он в самом деле был сумасшедшим — не больше, чем кто-либо другой из их семьи, во всяком случае. Но ему доставляло удовольствие вытягивать из чужих голов сведения, коллекционировать их, собирать, как разноцветные стекляшки, а потом вдруг бросать горстями прямо в толпу, под ноги, чтобы их видели все. Он находил это забавным. Каждый раз, раскрывая чей-нибудь секрет, он считал, что сыграл отличную шутку. Суга не знал никого проницательнее Тендо и никого безжалостнее к чужим тайнам.
Таких, как Суга, обходят стороной, считая странными. Таких, как Тендо, заслуженно боятся и ненавидят. Слишком уж сложно от них что-то спрятать, слишком сложно удержать на безопасном расстоянии. Они все равно залезут в голову, подсмотрят все тайны, доберутся до всех страхов и желаний, и только умелый барьер может остановить их навязчивое любопытство.
— Все сидишь здесь, да? — Тендо вскочил на парапет. Носки его ботинок свисали с края, а сам он то и дело покачивался. — Знаешь, мне кажется, что ты помешанный! — он вдруг расхохотался, точно сказал что-то на редкость остроумное.
Суга только безразлично дернул плечами: все они помешанные, от этого никуда не деться. И не имеет значения, на чем или на ком.
— Это ведь наш новичок? — спросил Тендо. — Никак не пойму, почему обратили его. Он же не из того теста, из которого обычно нас лепят. Что в нем особенного?
— Я не знаю, ты мне скажи, — Суга хмыкнул. — Ты же любитель подслушивать.
Тендо укоризненно поцокал языком:
— На плохие вещи ты меня толкаешь, Суга. Но давай послушаем, что в голове у нашего новичка!
Его глаза азартно заблестели, а лицо стало по-птичьи хищным: как у сокола, завидевшего добычу и готового камнем броситься в пике. Тендо пытался сосредоточится — найти дорогу к чьим-то мыслям не проще, чем иголку в стоге сена. Сам он иногда описывал это как цепочки сотен и тысяч следов, по которым он шел подобно охотнику. Суга ему не завидовал: его самого видения донимали лишь время от времени, а Тендо слышал голоса в своей голове постоянно. Не мог не слышать, слишком увлекся однажды своей охотой — такое случается с чересчур настырными и жадными до секретов.
Тендо опасно качнулся ещё раз, едва удерживая равновесие, а потом замер.
— Перед ним стоит Курокава, — быстро заговорил он и тут же перебил сам себя: — Его сир Курокава? Так вы, выходит, в некотором роде братья? Занятно... В общем, он видит Курокаву, который говорит ему о клане. Он кивает в ответ, но на самом деле не согласен. Нет, он не безумец. Уж он-то точно в своем уме. Каждую ночь он ищет признаки безумия в себе, но их нет, нет! Это все остальные ненормальные, если думают, что он чокнутый. Курокава, та девушка, которая заплакала, глядя на него — а он ведь просто посмотрел! Мужчина, отшатнувшийся от него на улице, словно он увидел демона. Это они ненормальные!..
Речь Тендо оборвалась, и он заморгал, будто только что проснулся. Не в первый раз Суга видел, как тот выныривал из чужого разума, и потому дал ему время прийти в себя. Дорогу к чужим мыслям было тяжело найти, но вернуться той же тропой к самому себе было нисколько не легче.
— И где только Курокава откопал это чудовище? — протянул наконец Тендо. — Заразный, как чумная крыса: сам думает, что не сумасшедший, зато остальных сводит с ума, потому что уверен — они-то точно психи. Если станет прилежно учиться Помешательству, то все вокруг — особенно надутые придурки из Тореадоров — будут визжать от страха только потому что находятся с ним в одном помещении, — он захлопал в ладоши. — Давай возьмем его к нам в компанию? Я — уши, ты — глаза, а Савамура будет нашим языком. Ещё нам нужен нос и кожа…
— А у нас с тобой что, уже компания? — оборвал его Суга.
— Всем иногда нужна компания. Даже нам, — Тендо уселся на парапет рядом с Сугой и похлопал его по плечу. — В конце концов мы же одна большая дружная семья, а?
Суга засмеялся: Тендо мог быть прилипчивым как жвачка, бесцеремонным и язвительным, но двуличия в нем было меньше, чем в других. Почти честный, почти искренний — это следовало высоко ценить. Наверное, друзьями их не назвать, но только к нему Суга не побоялся бы обратиться в случае чего — и впрямь как семья.
— А вот ты плохой брат, — оскалился Тендо, как всегда угадывая его мысли. — Сидишь тут ночами напролет и даже не хочешь помочь нашему младшенькому освоиться в новой жизни. Хотя кому, как не тебе знать, насколько Курокава не любит нянчиться со своими детишками?
— Дайчи справляется, — мягко ответил Суга. — Не вижу смысла лезть к нему сейчас с советами, да и как будто я могу советовать что-то дельное. К тому же не хочу портить историю нашего знакомства, — он улыбнулся.
В воображении Суги возникли темные стены, огни стробоскопов, музыка и беснующиеся люди — ночной клуб, вне всякого сомнения. И он буквально за шиворот уволочет оттуда Дайчи, когда толпа начет бросаться друг на друга в непередаваемой ярости. Они не нарушат Маскарад, нет, но толпа проглотит кого-то важного. Или кого-то опасного — Суга не мог сказать точнее. Что-то или кто-то исчезнет в этой бойне, о которой будут писать потом в газетах. За такое их не погладят по головке, да и людей жалко — Суга оставался слишком человечным, чтобы не жалеть — но это событие важно. Только после этого Курокава перестанет прикидываться мертвее, чем он есть, и возьмется учить его и Дайчи хоть чему-то.
Не повезло им с сиром: да, они оба сравнительно низкого поколения, но что толку? Два неумехи: оставленные, брошенные, точно сироты, до которых никому нет дела. Суга кое-чему успел научиться, но этого недостаточно, чтобы объяснить терзающие его видения. А Дайчи, как оказалось, и вовсе опасный птенец, который ещё не понял, что вылупился из яйца, но уже научился клеваться. Обычно такие либо погибали почти сразу после обращения, либо уходили в Шабаш, либо вырастали в самых страшных чудовищ их семьи.
Нет, Курокаве придется взять на себя ответственность, как бы он не сопротивлялся.
Тендо, о котором Суга уже и забыл, поерзал рядом и воодушевленно поинтересовался:
— О, сказки! Я люблю сказки! Расскажешь свою сказку, сказочник будущего?
— Солнце скоро взойдёт, так что в другой раз, — Суга покачал головой. — Но ты ведь меня нашел не для того, чтобы сказки слушать, верно? Чего хотел-то?
— А, точно, — Тендо щелкнул пальцами, — Вакатоши-кун шлет весточку.
От произнесенного имени Сугу передернуло. После смерти не так-то просто найти себе друзей, которые не хотели бы тебя окончательно убить, завидев угрозу или соперника. Вампиры по большей части не слишком общительны, а среди живых оставаться тяжко. Одиночество убивает, но бросаться от безысходности к Вентру было, по меньшей мере, неразумно.
— Дурак ты, раз до сих пор якшаешься с ним, — неодобрительно произнес Суга. — Он уже велел тебе надеть колпак и танцевать перед его гостями?
— Ха, ещё чего! Я не какой-нибудь придворный шут!
— Зачем ещё напыщенному Вентру держать при себе презренное отродье Малкава?
— Ты не хуже меня знаешь, как много презренные отродья Малкава могут рассказать тем, кто умеет слушать. Вакатоши-кун умеет. Он славный, — Тендо весело улыбнулся. — Такой, знаешь, важный, значительный, монолитный, как камень, но такой наивный!
В ответ Суга только закатил глаза: похоже, Тендо просто нашел свободные уши для своей болтовни и наслаждался этим. Выдержке Ушиджимы оставалось только позавидовать. Хотя, пожалуй, он принадлежал к тому типу людей, которых из равновесия могло вывести разве что падение метеорита. И то не факт.
— Так что говорит наш светлейший князь?
Как и всех Вентру Суга слегка недолюбливал Ушиджиму. Не доверял ему и совершенно не понимал, чем он так привлекал Тендо. У Ушиджимы даже не было никакой особой харизмы и обаяния, но князь из него все-таки вышел неплохой. Беспристрастный, без склонности к пустому интриганству и умеющий поддерживать порядок. Хотя, пожалуй, в этом была значительная заслуга Тендо: легко управлять, когда у тебя есть ручной телепат, готовый рассказать обо всех заговорах.
Ошиваться рядом с верхушкой Камарильи все-таки было не слишком умно, но Суга не мог не признать: благодаря Тендо и Ушиджиме в этом городе всегда было относительно спокойно. Они умели упреждать угрозу. И, точно в очередной раз это подтверждая, Тендо сказал:
— В городе охотники.
Из его голоса пропало веселье, а лицо стало хмурым и напряженным. Тендо побаивался охотников — те однажды чуть его не прикончили — и каждое их появление воспринимал очень серьезно. Возможно, даже слишком серьезно. Нет, он не забивался под кровать в своей квартире, но на людях почти не появлялся, вылезая из своего убежища только ради охоты.
Тендо вдруг нервно хмыкнул и добавил:
— Но, кажется, они не по нашу душу.
— По чью же тогда? — удивился Суга.
— Ну, ты же знаешь: вампиры востока, страшные монстры из легенд нашей братии. Смешно, да? Мы на самом востоке — восточней некуда — но все равно к ним не принадлежим. Мы отщепенцы: порождение западной заразы, просочившейся в Японию, — Тендо невесело усмехнулся. — Иногда я думаю, почему нас просто не уничтожат.
На востоке небо подернулось голубой дымкой. Тревожный знак — рассвет уже совсем близко. Но город ещё спал: убаюканный ночной тишиной, безмятежный и ленивый. Суга окинул взглядом по-прежнему пустые улицы, яркие огни фонарей, поблескивающие стекла машин, а затем осторожно принюхался к воздуху. Ночь пахла пылью, асфальтом, сырой землей и сладковатой прохладой. Не чувствовалось ни крови, ни смрада разложения, но Суга отлично знал, что там, внизу — в подвалах, в закрытых клубах, в канализации и заброшенных зданиях — гнездятся твари куда страшнее, чем он сам. Вампиры, пьющие не только кровь, демоны, оборотни, колдуны: все те чудовища, которых было полным-полно в преданиях их страны. Пестрые, странные, совершенно нечеловеческие и пугающие.
Отнюдь не каиниты правили здесь ночной бал.
— Мы слишком незначительны, — тихо сказал Суга. — Наша крошечная Камарилья, живущая в тени, все равно что дети, играющие в песочнице — неразумные малолетки по сравнению с катаянами и нашими западными сородичами. К тому же мы сами по себе — даже если послать Зов, никто не откликнется. Никто не сунется сюда без нужды. Так что мы не опасны.
От собственных слов Суге стало невероятно тоскливо. Он редко задумывался о том, насколько они изолированы от остальной семьи. Порой к нему тянулись голоса западных сородичей, и тогда Суга ощущал себя маленьким кусочком разбитого зеркала. Все Малкавиане — это одно большое зеркало, некогда расколовшееся на тысячи частей. Только вот некоторые осколки занесло слишком далеко.
— Так что насчет охотников? — спросил Суга, обрывая гнетущие мысли.
— Да ничего, — Тендо пожал плечами. — Они как школьники на экскурсии: разглядывают, смотрят, рыщут по улицам, выставкам, музеям и ночным клубам. Вакатоши-кун просил их не трогать: если они пришли не за нами, то лучше и дальше делать вид, что нас тут нет.
В голове Суги как будто что-то щелкнуло: ночной клуб, охотники — ну конечно же! Крики, пятна крови на полу, битое стекло и острый запах спиртного — слишком сильный для вампирского обоняния. Теперь все обретало смысл, теперь стало ясно что произойдет в том ночном клубе, где они впервые столкнутся с Дайчи.
Едва ли Курокава рассказал ему, как вести себя, если рядом охотники. Едва ли он учил его не паниковать, даже если все внутри буквально надрывается от крика, умоляя бежать. И едва ли Дайчи знал, насколько заразен страх Малкавианина, и насколько чудовищным может быть его собственный разум.
— О-у-у, — прошептал Тендо. — Какие интересные мысли танцуют в твоей голове.
Когда-нибудь его убьют за привычку лезть в чужие дела. И, возможно, это будет Суга.
— Ты ведь не расскажешь никому? — напряженно спросил он.
— Нет, не расскажу, — после паузы ответил Тендо. — Семья превыше всего, и все такое, — он ободряюще толкнул Сугу в плечо. — К тому же я видел отблеск огня — что за дрянь тебе мерещится?
— Не знаю, но вряд ли это что-то хорошее. Мне нужен кто-то, кто поможет мне разобраться, а наш сир зарылся в землю и делает вид, что слишком устал, чтобы шевелиться ради своих детей.
— Ну такой выходкой вы точно его встряхнете, — усмехнулся Тендо.
В окне вновь появился Дайчи, придирчиво оглядывая улицу. Суга улыбнулся ему, хотя и знал, что он этого не увидит. Хотелось встретиться с ним поскорей — от нетерпения даже покалывало ладони. Далекое, полузабытое чувство вернулось на мгновение и снова пропало. Суга дорожил такими неожиданными подарками своей не-жизни — это приближало его к человечности.
Дайчи ещё раз настороженно осмотрелся, а затем решительно задернул плотные шторы. Ещё через несколько секунд в комнате погас свет.
— Пойдем, — Суга поднялся на ноги, — иначе солнце точно нас изжарит.
— О, нет, я ещё слишком молод! — рассмеялся Тендо, спрыгивая с парапета. — У меня даже не было ещё переходного возраста! Знаешь, как у Бруха — бунт против Старейшин, Патриархов, князя, здравого смысла и самих себя. Вечные, вечные подростки…
Тендо болтал — будь его воля, он болтал бы всегда — но Суга едва его слышал. Смутные образы ворочались где-то в глубине его сознания: предчувствие чего-то ужасного и почти сладкое предвкушение чего-то хорошего. Нити будущего путались, обрывались, связывались в узелки и терялись где-то в бесконечности. Но Суга их распутает. Обязательно распутает.