Work Text:
Питер думает, что я не замечаю, как он себя ведёт. Но я прекрасно вижу, что он делает: не ото всех ударов уворачивается, хотя его способности вполне позволяют выйти из подобных схваток без единой травмы; активирует паутину не сразу после прыжка, а лишь в опасной близости от земли; пробегает в миллиметре от летящих на бешеной скорости машин, хотя может спокойно перелететь над трассой на паутине.
Он, вероятно, думает, что в этой суете я не увижу, что он делает с собой. Но я давно заметил, а каждый новый раз лишь подтверждает верность моих наблюдений.
– За что ты наказываешь себя? – спрашиваю я, когда мы, сняв маски, сидим на крыше Эмпайр-стейт-билдинг и вглядываемся в улицы ночного Манхэттена. На такой высоте городской шум, звучащий голосами прохожих, сиренами полицейских машин и грохотом подъемных кранов, заглушается ветром, принося умиротворение хотя бы на некоторое время. Видимо, из-за этого Паркер так вздрогнул – мой вопрос слишком резко прервал этот гипнотизирующий звук.
– Что? – Питер поворачивает голову и смотрит на меня вопросительно, а я вдруг понимаю, что не могу произнести ни слова, потому что на мгновение теряюсь в его карих глазах. Взгляд Питера теплый, но, если присмотреться, очень грустный. Даже не грустный, а печальный. Да, именно это слово лучше всего описывает то, что я вижу в его глазах. Печаль.
– Ты совсем себя не щадишь. Специально получаешь травмы, рискуешь там, где это совсем не нужно. За что ты себя наказываешь? – повторяю я свой вопрос, а Питер явно нервничает. Я заметил, что когда он нервничает, то начинает прикусывать внутреннюю сторону щеки и невпопад улыбаться. Мне нравится видеть его улыбку, но иногда она бывает счастливой, а иногда такой, как сейчас – болезненной и вымученной. И, клянусь, если бы это было в моей власти, то я сделал бы всё, чтобы он чаще улыбался от счастья.
– Ты сам знаешь, за что, – отвечает он тихо. В этот раз он даже не стал спорить и отнекиваться, а я уже заранее приготовил ответ на «не понимаю, о чём ты говоришь, всё в порядке».
– Питер, ты не виноват в том, что случилось с дядей Беном. И с Гвен, – я пытаюсь говорить уверенно, но голос предательски срывается. Не из-за того, что это напоминает мне о моих потерях, вовсе нет. Мне больно за него. На его плечах лежит колоссальная ответственность – увы, таков удел супергероя; Питер готов прийти на помощь всем, кто в этом нуждается, но никто даже не представляет, чего ему это стоит. Каждый спасённый человек напоминает о том, кого он спасти не сумел.
Я хочу сказать ему о том, что понимаю его. Показать ему, что он не один. Но поверит ли он мне? А поверил бы я сам? О, я поверил бы любому его слову.
– Я понимаю, что ты чувствуешь, – я всё же озвучиваю свою мысль, а Питер слушает внимательно, не перебивая и позволяя мне продолжить. – Я правда понимаю. Но делая больно себе, рискуя собой, ты не вернёшь их. Как бы банально это ни звучало, но разве они были бы рады узнать, что ты с собой делаешь? Уверен, что не были бы. А Гвен, судя по тому, что ты о ней рассказывал, дала бы тебе крепкий подзатыльник за такое поведение. И, знаешь, была бы права, – мы оба смеёмся, и Питер вскидывает глаза к небу, а я невольно повторяю за ним.
Звёзд над «городом, который никогда не спит», почти никогда не видно. Я думаю о том, что было бы неплохо нам вдвоём как-нибудь выбраться туда, где мы смогли бы насладиться звёздным небом или даже застать метеорный поток, лежа на траве или на очередной крыше.
– Говорят, что к востоку от Чикаго есть небольшой городок, где небо просто усыпано звёздами. Надо будет сгонять туда на выходные, как думаешь? – будто прочитав мои мысли, спрашивает Питер и смотрит на меня с детским восторгом. Я ни за что не смог бы отказать ему, даже если бы захотел.
– С удовольствием, – отвечаю я и смотрю на него внимательно. И Питер понимает, что я всё ещё жду от него какой-то реакции.
– Это займёт какое-то время, – говорит он тихо. – Я пытаюсь, но пока не получается отпустить.
– Отпускать не обязательно. Мой дядя Бен всегда со мной, я часто обращаюсь к нему в трудные минуты. И осознание того, что он со мной, что он всегда будет со мной в моих воспоминаниях, очень помогает. Позволь им просто быть с тобой. Не из-за чувства вины, а из-за твоей любви к ним.
Питер кивает – то ли в ответ на мои слова, то ли каким-то своим мыслям, а я смотрю на то, как ветер треплет его чёлку, и едва не разрываюсь от нежности. И тоски. Тоски из-за невозможности выразить словами то, что я чувствую, из-за невозможности показать ему, насколько он мне дорог.
Я накрываю его ладонь своей и мягко сжимаю. Жаль, что наши руки скрыты костюмами – они, хоть и ощущаются как вторая кожа, всё же не позволяют почувствовать всё, что мне сейчас хотелось бы почувствовать, но то, как Паркер сжимает мою ладонь в ответ, напрочь лишает меня каких-либо мыслей и сожалений.
– Я постараюсь беречь себя. Обещаю, – тихо говорит Питер, и я улыбаюсь ему.
И я верю ему.
Я верю в него.
– А я буду рядом и постараюсь помочь тебе пройти через это, – говорю я и осторожно глажу его ладонь большим пальцем. – Ты, как никто другой, заслуживаешь быть счастливым.
– Ты правда так думаешь?
– Я в этом уверен.
Ни в каком из существующих языков не хватит слов, чтобы описать тот трепет, который я испытывал во время последовавшего за этими словами поцелуя. Всё вокруг просто-напросто потеряло всякий смысл. Казалось, что в мире в этот момент не существовало ничего, кроме его губ, его дыхания, его волос, которые я пропускал сквозь пальцы, пока целовал его. Будь проклят этот дурацкий костюм, который не позволял мне почувствовать тепло его щеки в тот момент, но я всё же эгоистично надеюсь на то, что этот поцелуй был лишь первым из многих, которые нам ещё предстоят.
– Может, рванём к звёздам прямо сейчас? – шепчет Питер.
– С тобой – куда угодно, – отвечаю я. Чересчур слащаво? Пожалуй. Но я слишком счастлив сейчас, чтобы думать о таких глупостях.