Work Text:
К Хэллоуину готовились за месяц. Все начиналось от кондитерских и кафе, где появлялись булочки в форме тыкв, развешивались гирлянды с мягким оранжевым светом, а стены и витрины украшались наклейками-летучими мышами. Всюду можно было найти «страшные» леденцы в виде глаз, черное мороженое с кроваво-красным сиропом, глазированное печенье в форме пауков или тягучих мармеладных змей. Магазины домашней утвари предлагали самые разные свечи, подставки, фигурки, поэтому то и дело из окон домов выглядывали либо тыква-фонарь, либо Джек Скеллингтон — иногда в одиночестве, а иногда со своей возлюбленной Салли.
В кино анонсировалась целая череда ужастиков, тематические лавки наперебой предлагали купить костюмы ведьм, вампиров, зомби, на забывая, впрочем, о героях аниме, манги и видеоигр. Прилавки были завалены гримом, париками и другой всякой всячиной — все для того, чтобы получить желаемый образ. Ближе к концу октября ночные клубы открывали двери для костюмированных вечеринок, а по улицам города ходили ряженые люди, фотографируясь и желая друг другу счастливого Хэллоуина. Сендай, и так не обедненный красками и огнями превращался в сплошное карнавальное шоу.
Все достигало пика в ночь с тридцать первого октября на первое ноября, а потом неожиданно стихало. Как по команде витрины пустели, пропадали светильники и гирлянды, а рестораны возвращали прежнее меню, уже подготавливая рождественское и новогоднее.
Хэллоуин считался праздником молодежи и подростков, этаким модным веянием, пришедшим с запада. Но с каждым годом он все сильнее укоренялся в Японии, обрастая местным колоритом и собственными традициями. Тем не менее Дайчи по-прежнему испытывал к нему смешанные чувства.
Ему нравился мягкий и мистический свет огней, разливавшийся из окон. Ему нравились эти хэллоуинские угощения, запахи карамели, корицы и яблок — все это было так приятно и уютно, так хорошо дополняло осенние вечера: все ещё теплые, с ясным небом над головой, но уже темные, с ранними сумерками и эхом грядущих холодов. В этом антураже крылось притягательное очарование, сходное с очарованием новогодним, когда улицы и дома преображались. В то же время Дайчи испытывал странное ощущение сродни стыду подражателя, который осознает, что просто бесталанно копирует кого-то выдающегося, но не может остановиться.
Ему казалось странным праздновать то, что не имеет для Японии никакого смысла. Дайчи плохо знал историю Хэллоуина — только то, что в этот день якобы мертвые приходят с того света, пугают живых, а дети ходят по домам и просят конфеты — и никогда не интересовался этим вопросом, но все равно понимал, что изначально в празднике был заложен какой-то смысл. Смысл, порожденный другой культурой, имеющий значение для неё. А то, что праздновали они — обезьянничество, невежество и бездумная калька с запада. Для большинства людей здесь — это просто повод нарядиться в костюм и повеселиться с друзьями, и от этого становилось как-то не по себе. Как будто взял что-то чужое и силишься выдать за своё.
Все эти доводы Дайчи высказал Суге, который сидел напротив и ковырялся палочками в своей лапше. Их разделяла серая поверхность стола, а вокруг шумела университетская столовая.
— Дайчи, ты нудишь как старый дед, — Суга покачал головой и впился зубами в трубочку из коробки сока.
— Но ведь правда! Что мы собираемся праздновать? День костюмов и тыкв? — воскликнул Дайчи.
Впрочем, негодование не помешало ему развернуть упаковку тыквенного кекса, которые завозили в столовую по случаю Хэллоуина. С полупрозрачной обертки скалился чертик с трезубцем в окружении свечей. От кекса пахло ароматной пропиткой, и Дайчи втянул носом этот сладковатый запах. Может, к празднику он относился и неоднозначно, но кексы любил без всяких сомнений.
— А тебе недостаточно? — Суга дернул плечами. — Ой, ну в самом деле! Что ты вообще в университете делаешь? — иди сразу играй в пачинко, разгадывай кроссворды и жалуйся на поясницу! Буду ходить к тебе раз в месяц и приносить в подарок чай.
В его голосе звучал упрек, но на губах играла озорная улыбка — видимо ну очень развеселило его это удачное сравнение Дайчи со стариком. В общем-то Дайчи и сам понимал, что возмущается на пустом месте: да пусть люди празднуют, что хотят, какое ему дело. Но выходило так, что дела-то, может, и не было, но высказаться уж очень хотелось.
— Слушай, ну серьезно: неужели ты сам не видишь, насколько нелепое и абсурдное это празднование Хэллоуина? Чужого праздника и чужих традиций.
Улыбка с лица Суги тут же пропала, точно в одно мгновение её стерли мокрой тряпкой. Взгляд у него сделался колючим и холодным. Эта его удивительная способность по щелчку пальцев из веселого, беззаботного и смешливого человека превращаться в человека отстраненно-сухого — даже закрытого — поражала.
— Если серьезно, то, Дайчи, мир не стоит на месте. Ничто не остается статичным, и даже самые догматические вещи меняются. Ты думаешь на западе кто-то празднует тот самый Хэллоуин, который зародился когда-то? Думаешь, там он до сих пор имеет какое-то ритуальное значение? Конечно нет! Если уж на то пошло, то Хэллоуин сейчас — это уже абсурдное копирование каких-то более древних праздников. Глупо ворчать на это на самом деле: когда-нибудь нынешние традиции утратят свой сакральный смысл и останутся только в качестве символов. Да их и так уже почти не осталось — только в религии разве что.
Такой отповеди Дайчи, конечно, не ожидал. Он ожидал, что Суга начнет зубоскалить над ним, попытается отшутиться, в очередной раз попросит не занудствовать. Вместо этого он получил ответ резкий, хлесткий как плеть, и буквально обезоруживающий — возразить было нечего. А меж тем Суга продолжал:
— А ещё люди давным-давно перестали жить изолированно: глобализация, смешивание культур, заимствование элементов — это повсюду! Суши едят по всему миру, хотя западные мало что общего имеют с нашими; люди плетут дреды, хотя и не проживают в Африке, в костюмы викингов одеваются не только в странах Скандинавии, ну а мы празднуем Хэллоуин. Каждая страна перенимает то, что понравилось, и реализует это на свой манер: у нас никто не ходит по домам, выпрашивая сладости, но зато организуются костюмированные шествия. Нет ничего зазорного в том, чтобы праздновать то, что нравится: людям весело, и это главное.
Окончив этот монолог, Суга посмотрел взглядом торжествующего победителя, который только что взял город. Дайчи ничего не оставалось кроме как развести руками и сказать:
— Ладно, ты меня уел.
Дальнейший спор не имел смысла: Суга был горячо убежден в своей правоте и эту правоту он очень умело отстаивал. Переубеждать его было бесполезно, да и Дайчи не мог отрицать, что в его словах было разумное зерно. Не то чтобы он сразу же поменял своё мнение — нет, глупое подражание западу он все ещё считал чем-то вроде кривого зеркала. Но в то же время, если почти никто не знает истории праздника и не придает ему ритуальное значение, превращая его просто в день костюмов и ужастиков, то вряд ли ситуация в Японии так уж отличается от остального мира.
Столовая постепенно пустела — до следующей пары оставалось всего ничего, и студенты один за другим забирали свои подносы и уносили посуду в мойку. Здесь пахло тушеным мясом и жареными овощами, горячим паром со стороны кухни и свежей выпечкой. Среди множества цветастых меню, расклеенных над столами раздачи, попадались не менее красочные объявления о новых блюдах к Хэллоуину — например, как те кексы, которые так любил Дайчи.
— Мы на сам праздник-то пойдем? — спросил Суга, отодвигая опустевшую тарелку из-под лапши.
— В смысле? — не понял Дайчи. — Ты в клуб какой-то хочешь или что?
— Господи, ну честное слово, мы как будто с тобой в разных университетах учимся! Кружок по мероприятиям уже всех на уши поставил: приходите тридцать первого числа, будут конкурсы, выступления и угощения!
Дайчи крепко задумался: вообще-то он что-то такое слышал, но пропустил мимо ушей как то, к чему он отношения не имеет. На самом деле полезный навык: не забиваешь голову всякой ерундой. С другой стороны, новости, как правило, ты тоже узнаешь последним.
— Ну и что мы там забыли? — вздохнул он. Никаких определённых планов на тридцать первое число у него не было, но это вовсе не значило, что ему так уж хочется тащить на шумную студенческую вечеринку.
— Ты меня слышал вообще? — Суга покачал головой. — В любом случае: угощение, Дайчи! Твои любимые кексы, наверняка куча печенья и других вкусностей, — он засмеялся.
Дайчи насупился:
— Я тебе собака что ли, чтобы меня едой заманивать?
— Ты тот, кто бездумно тратит лучшие годы своей жизни. Наслаждайся бездельем, занимайся ерундой, ходи на вечеринки, а то потом уже не сможешь, — голос Суги вдруг стал грустным и каким-то бесцветным.
— Это почему ещё?
— Потому что устроишься на работу и будешь с утра до вечера сидеть в офисе, заваленный бумагами по горло.
Лицо у Суги потускнело, как будто он разом потерял всю волю к жизни, но он тут же встряхнулся и жалобно посмотрел на Дайчи.
— Хорошо, сходим, — кивнул тот, соглашаясь. — Только не говори, что туда костюм нужен.
— Конечно нужен! Какой Хэллоуин без костюма?
На этих словах Дайчи захотелось взвыть: ну не любил он это все! Заморочки с костюмом никогда себя не оправдывали — корпеть неделю, а то и больше, чтобы походить пару часов в каком-нибудь плаще, было сомнительным удовольствием. Последний раз Дайчи обряжали во что-то подобное в детстве — кажется, он был то ли гномом, то ли Санта Клаусом на каком-то празднике. Уже тогда он весь исстрадался от того, что ему было жарко, неудобно и очень-очень неловко в этом глупом наряде. Так что снова лезть в узкие сапоги с пряжками, расшитую искусственным мехом куртку ему совершенно не хотелось. Есть куча людей, которые получают удовольствие от приклеивания к своей юбке очередных страз и пришивания очередных перьев к воротнику — пусть они бы и приходили в костюмах! А людей вроде Дайчи не трогали бы.
Глядя на его кислую мину, Суга закатил глаза и проговорил:
— Да тебя же никто не заставляет лично в кузнице ковать доспехи или мастерить каркас для крыльев. Мы же в двадцать первом веке живем — зайди да купи какую-нибудь страшную маску. Вот тебе и весь костюм. Уж поверь мне, там таких ленивцев полно будет.
— А ты сам? Уже придумал что-то?
— Да, есть одна идея, — уклончиво ответил Суга.
— Наверное, что-то грандиозное?
— Да куда там. Я, конечно, энтузиаст, но не настолько, чтобы деньги на ветер выкидывать ради одного вечера или ночами шить и кроить.
— Первые здравые слова за сегодняшний день, — пробурчал Дайчи за что получил скомканной салфеткой в лоб.
До Хэллоуина оставалось чуть больше недели. Радовало одно: выпадал он на пятницу, а в субботу занятий не поставили. Так что хотя бы не придется клевать носом на парах. И все же Дайчи особой радости не испытывал — от шумной толпы, громкой музыки и всеобщего праздничного хаоса у него уже заранее ныли виски. Может, Суга прав, и он действительно состарился раньше времени: занудный ворчун, которому нет места на всех этих тусовках. В них было слишком много утомительного, чтобы испытывать радостное предвкушение.
Правда, взглянув на Сугу, который сиял как новенькая монета, не мог не улыбнуться.
***
Дайчи честно старался вызвать в себе увлеченность Хэллоуином. Он раз за разом словно садовник-неумеха пытался взрастить в своей душе радость от этого праздника, но раз за разом терпел неудачу по одной причине: к Хэллоуину нужно готовиться. Не то чтобы у Дайчи не было свободного времени: было, пусть и львиную его долю он проводил в волейбольном зале, играя за университетскую команду. Просто одно слово «подготовка» вызывало у Дайчи болезненную ломоту во всем теле и полное нежелание прикладывать хоть какие-то усилия. Поэтому он пошел по самому простому пути: нашел в шкафу черный костюм с рубашкой и купил в магазине накладные клыки и белый грим. Что может быть проще, чем костюм вампира?
На самом деле Дайчи отдавал себе отчет, что идея так себе — от бледного и тощего кровососа он был так же далек, как их либеро от национальной сборной, но фантазия работать отказывалась. Все другие варианты, приходившие ему в голову, были либо ещё хуже, либо намного сложней. Ему недоставало более тонких черт лица, красных линз, впалых щек, зловещего плаща с воротником, однако, глядя на своё отражение в зеркале, Дайчи даже думал, что для хэллоуинского наряда, сделанного без энтузиазма и воображения, получилось неплохо.
Более того, свой собственный глупый вид казался ему забавным — он занимался откровенной ерундой, и сегодня у него было полное право на это. Иногда приятно позволить себе что-то такое, отбросив всякое занудство. В конце концов, если бы он действительно не хотел участвовать в этом проклятом Хэллоуине, не дал бы себя уговорить.
Так он отправился в Сендай, к корпусу университета, где они договорились встретиться с Сугой. Пластиковые клыки ощущались непривычно и чужеродно — все время тянуло потрогать их языком, почувствовать острый кончик. Ещё очень странно было разгуливать по городу с белым гримом на лице, однако на него почти никто не обращал внимания. Чем ближе к центру, тем чаще попадались люди в костюмах: по дороге он встретил и рыцарей, и пиратов, и зомби, загримированных так хорошо и правдоподобно, словно они и в самом деле разлагались. А ещё — целую толпу девочек-школьниц, одетых в форму и одинаковые маски, и вот это было действительно жутко, особенно когда они все вместе выстроились в ряд на светофоре. На фоне их всех Дайчи выглядел в лучшем случае непримечательно. Он даже стал думать, что оделся удачно — не броско, но эффектно.
Однако стоило ему встретиться с Сугой, как все его надежды и чаяния разбились словно хрустальная ваза. Стоя у крыльца университета и едва завидев Дайчи, он залился звонким смехом.
— Ну чего? — обиженно протянул Дайчи.
— Я, конечно, знал, что ты с костюмом проколешься, но чтобы так! — фыркнул Суга. — Ну правда, я первый раз вижу вампира, которого хочется оттаскать за щеки.
— Что не так с моими щеками? — опасливо прикоснувшись к лицу, Дайчи тут же отдернул руки: ещё не хватало испортить и без того неидеальный грим.
— То, что они у тебя есть, например! Ты слишком живой для мертвеца.
Упрек был справедливый — Дайчи и сам в конце концов это знал. Он знал, что его грим похож на муку, в которую он упал перед выходом из дома: неровный, сделанный наспех, к тому же резко контрастирующий с более смуглой шеей и ладонями. А ещё тон получился неоднородным — Дайчи наверняка напортачил с пропорцией воды, которой этот грим нужно было разводить, или у него просто не было опыта в таких делах. Знал, что его костюм из-за черного галстука сливался в нечто однообразное, потому что ничего более подходящего он в шкафу не нашел: не надевать же зелёный в точечку или серый в узкую полоску? Все это Дайчи знал прекрасно, однако слышать подобный вердикт от Суги все равно было слегка обидно: он же старался как мог вообще-то!
— Ты-то сам кто? — насуплено спросил он, окидывая того взглядом.
Выглядел Суга престранно: его костюм, судя по всему, был сшит из двух половинок. Правая часть рубашки была белой, левая — черной. То же касалось брюк и ботинок: бежевая правая штанина и коричневый правый ботинок на одной ноге, на другой — все то же самое только черного цвета. Поверх рубашки была надета такая же половинчатая жилетка. В левой руке он сжимал трость с набалдашником в виде черепа.
В отличие от него самого Суга очень обстоятельно подошел к гриму. С правой стороны его лицо сияло матовым блеском, словно щеку покрыли сияющей пыльцой. Волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая лоб. С этого бока Суга казался поп-звездой за пять минут до фотосессии на обложку модного журнала. Однако это впечатление тут же пропадало, стоило взглянуть на левую половину лица: глаз, накрашенный черной подводкой, нарочно выделенные контуры скулы и брови, взлохмаченные волосы, скрывающие какое-то металлическое украшение на ухе. Вдоль переносицы проходила едва заметная граница, отделяющая один грим от другого.
— Неужели не догадываешься? — поинтересовался Суга. Каким-то невообразимым образом он умудрялся приятно улыбаться правой стороной лица и скалиться левой.
— Ну, судя по всему, у тебя раздвоение личности, так?
— Это понятно! Персонаж-то какой?
Дайчи задумчиво покачал головой, перебирая варианты: подобных героев было немало, но как на зло ни один не приходил в голову. Да и, откровенно говоря, он не очень-то разбирался в источниках, откуда Суга мог бы почерпнуть образ: фильмы смотрел нечасто, не читал мангу, не играл в игры. Так что он даже не стал гадать и сразу сдался.
— Не знаю, давай сам говори.
— Я Джекилл и Хайд, — гордо возвестил Суга. — Вот так я доктор Джекилл, — он повернулся светлой стороной. — А вот так, — он повернулся другим боком, — мистер Хайд! Здорово я придумал, правда?
— Здорово, — согласился Дайчи. — Только как тебе это в голову пришло?
— Да я дома месяц назад шкаф разбирал и выгреб старые рубашки: на белой было пятно с левой стороны, а черная мне маловата уже, — он дернул рукой и, действительно, рукав черной рубашки задирался слишком высоко, да и плечо было не на месте. — Ну вот тогда-то и придумал, что можно из них костюм сделать.
Оригинально, ничего не скажешь. И очень в духе Суги: ему всегда удавалось вдохнуть что-то новое в старые и привычные вещи.
— Много времени убил? — этот вопрос интересовал Дайчи больше всего.
— Нет, — Суга отмахнулся. — С рубашкой мама помогла, ботинки мои, жилетку с брюками пришлось купить. Трость у знакомой с курса одолжил, она же мне грим сделала. В общем-то и все. Потратил вечер на покупку вещей и перешив рубашки и вот сейчас часа полтора, пока меня красили.
— Полтора часа… — севшим голосом повторил Дайчи.
— Ну а ты как хотел? — Суга пожал плечами. — Хочешь хороший грим — сиди и жди. Хотя ты-то явно за пять минут до выхода своими силами в ведро краски окунулся, — он вновь засмеялся.
Дайчи недовольно засопел: из него, конечно, гример никакой, но он же пытался, черт возьми!
— Что, так плохо?
— Да, — жестоко ответил Суга. — Терпения тебе явно не хватает, — он хмыкнул. — Ладно, не расстраивайся, на самом деле не так уж заметно, если не приглядываться.
— Ниже плинтуса меня опустил, а теперь говоришь не расстраиваться, — Дайчи вздохнул. — Ладно, пойдем внутрь, чего у входа стоять.
Они решили к самому началу не приходить, чтобы пропустить эту утомительную стадию праздника, когда народ стекается, топчется у дверей, приветствует друг друга, переговаривается и не знает, чем занять несколько минут ожидания. Поэтому, когда они вошли в зал, жизнь уже бурлила здесь на полную.
Стоило им перешагнуть порог, и на них разом обрушилась лавина звуков: смех, музыка, чьи-то восторженные крики — огромное многоголосое существо, жившее в полутьме. Верхний свет был приглушен достаточно, чтобы всюду ярко светились гирлянды и хэллоуинские фигурки. Пахло пылью, лаком и пластиком, словно в кинотеатре, и воздух оставался неподвижен.
Для мероприятия был выделен один из больших залов университета, откуда по такому случаю убрали все кресла, и теперь вдоль стен располагались столы с аттракционами. Девушки втроем пытались достать ключ из огромной чаши, наполненной слизкими блестящими шариками: тот, кто найдет ключ первым, открывает сундук с призом. Чуть подальше располагался уголок художников, где они организовали небольшую выставку тематических картин, а также предлагали желающим нарисовать их страшный портрет. На сцене разыгрывалось представление, а рядом с ней можно было записаться на конкурс костюмов, победителя которого выберут в конце вечера.
— Не хочешь? — предложил Дайчи, кивнув в сторону стола с записью.
— Да что там мне там делать? У меня же костюм простенький.
— Зато с идеей!
— Приз не за идею вручают, — усмехнулся Суга. — Нет, это для людей, который свои костюмы по месяцу шили, пусть они соревнуются.
Следующие минут пятнадцать-двадцать они просто бродили от одного угла зала к другому, здороваясь со знакомыми и рассматривая, что ещё тут есть. Дайчи многого не ждал от праздника — в конце концов, это просто университетское мероприятие, организованное студентами, а не настоящий фестиваль. Однако стоило отдать должное, труда в него было вложено немало — ребята из общественного кружка своими силами не только придумали все эти конкурсы и украшения, но и сумели привлечь людей из других клубов — тех же художников. Так что жалеть о том, что они пошли именно сюда, а не стали участвовать в шествии по улицам города, не приходилось.
Омрачало Дайчи только одно: все это было ему не очень-то интересно. В костюмах он не соревновался, к конкурсам его тоже не тянуло, поэтому он разжился своими любимыми кексами и слонялся следом за Сугой, словно привязанный.
Суга меж тем вел себя странно. Он шагал сквозь толпу, прокладывая себе дорогу тростью, толкая людей, и однажды даже пихнул какого-то парня со словами «подвинься, черт возьми!», чтобы протиснуться ближе к столу с картами, где всем желающим гадали и предсказывали будущее. Дайчи с удивлением покосился на него, но ничего не сказал — в конце концов никто не любит, когда тебя задевают локтями и зажимают со всех сторон. В толпе и так ничего приятного нет, а когда ещё большая часть этой толпы одета в костюмы, то на третий раз, когда тебе в лицо тычут ангельскими крылышками, хочется эти крылышки к чертовой матери оторвать. Раздражение Суги понятно, хоть и было не в его духе — обычно он обходился с людьми более деликатно.
Но дальше — больше: всё той же тростью он вдруг толкнул высокую фигурку приведения, окруженного горящими тыквами, от чего она упала на пол. И вместо того, чтобы броситься поднимать её, он прошел мимо как ни в чем не бывало.
Хуже всего было его выражение лица: на редкость неприятное, даже пугающее. Дайчи случалось видеть его таким, когда тот был зол — даже не просто зол, а вне себя от ярости. Происходило такое редко, Суга все-таки умел держать себя в руках. Однако в такие минуты его глаза приобретали лихорадочный маниакальный блеск, а губы кривились в усмешке. Он как будто становился собственной тенью — в самом деле, костюм ему очень подходил, и наверняка Суга выбрал его не просто так.
Дайчи в смятении куснул кекс и тут же пожалел об этом: из его запечного бока торчал отклеившийся вампирский клык.
— А обещали, что шесть часов держаться будут, — грустно вздохнул Дайчи.
— Вряд ли они были предназначены для того, чтобы в них есть, — тут же захихикал Суга.
— Вот же бесполезная дрянь.
Поразмыслив, Дайчи осторожно отодрал второй клык — ну не с одним же ходить! — и убрал их карман брюк. По-хорошему можно было их выкинуть вовсе, но до ближайшего мусорного ведра пришлось бы продираться на другой конец зала.
Время тянулось подобно резине: на сцену вышла университетская группа, перепевающая хиты известных исполнителей. Девушка на вокале была в костюме ведьмы — она слегка покачивала бедрами в такт песне, и искусственные лохмотья подола её платья колыхались как листва на ветру. От света софитов в полумраке перед глазами все расплывалось, и Дайчи чувствовал себя песчинкой в бушующем море. Людские волны сталкивались друг с другом, пенились вспышками фотоаппаратов, гудели множеством голосов и со стуком каблуков катились дальше. Было душно и жарко, волосы липли ко лбу, и, казалось, что он находится в чьем-то темном нутре — живом, шевелящемся, и от этого ощущения передернуло. Дайчи подумал, что пора идти домой: ещё немного, и весь его грим стечет прямо на рубашку, а сам он осядет на пол в углу, утомленный шумом.
Однако прежде чем он успел сообщить об этом Суге, тот выкинул нечто совсем уж непонятное. Проходя мимо девушки в ярко-желтом костюме птицы, он как бы невзначай задел кончиком трости открытую бутылку колы в её руках. И едва девушка успела вскрикнуть, проливая газировку прямо себе на грудь, Суга уже растворился в толпе.
Дайчи нахмурился: такое игнорировать уже не получалось. Все это было неправильно, ненормально. Суга творил черти что, и ему придется объясниться.
Говорить в зале было невозможно: на сцене продолжалось выступление группы, и из колонок звучала музыка. — пришлось бы повышать голос и постоянно лавировать между людьми, освобождая дорогу. Поэтому Дайчи принялся оглядываться в поисках какого-нибудь тихого уголка, куда можно оттащить Сугу. До главных дверей было далеко, но рядом зеленым сигнальным огнем маячил пожарный выход.
— Пойдем, — напряженно проговорил Дайчи. Он схватил Сугу за локоть и стал пробираться к краю зала.
— Эй, ты чего? — удивился он, однако руку не вырывал и покорно шел следом.
— Поговорить нужно.
Дверь была не заперта, но, по счастью, на лестнице никого не оказалось. Вряд ли сюда можно было соваться просто так, но, с другой стороны, и ловить их здесь тоже некому. Дайчи закрыл дверь, и тут же сразу как будто захлопнулся портал в шумный, душный мир, который действовал на нервы. За воротником рубашки было мокро от пота, а в висках пульсировала кровь — пришлось устало опереться о стену.
— Ты что творишь вообще? — Дайчи нахмурился и потер лоб. На пальцах тут же остались белые пятна грима, и он выругался про себя.
Он ожидал, что Суга начнет отпираться, юлить или оправдываться, но тот только вздохнул и проговорил:
— Что, отвратительно себя веду?
— Не то слово. Какая муха тебя укусила? Ты не в настроении, поэтому решил на людях срываться? Не похоже на тебя.
На лице Суги появилось обречённо-виноватое выражение — на самом деле приятная перемена, исчезла кривая усмешка и холодный блеск в глазах. Он сразу сник, опустил голову и принялся крутить в руках трость.
— Это все из-за костюма, — пробормотал он. — Я решил, что проживу этот вечер как мистер Хайд — как плохое отражение самого себя. А по утру буду раскаиваться как доктор Джекилл.
Звучало как чушь. Оригинальная, идейная, но все-таки непередаваемая чушь. Странно, что человек вроде Суги решил заниматься такой ерундой. Так что Дайчи задал резонный вопрос:
— Зачем?
— Ну… Это интересный опыт что ли — что-то вроде эксперимента над самим собой: могу ли я осознанно вести себя как подонок, не имея для этого никаких оснований. И, выходит, что я довольно жалкий: меня хватает только на мелкие гадости исподтишка, — он грустно улыбнулся. — Надо будет найти ту девушку, извиниться за костюм, как-то вину свою загладить.
— Знаешь, — Дайчи повысил голос, — это как-то слишком. Я понимаю, что у тебя там философские идеи и фантазии, но хватит, больше ты этим заниматься не будешь.
— Ого! — воскликнул Суга. — Да ты мне угрожаешь, с ума сойти! И что ты со мной сделаешь? Ударишь? — он засмеялся: легко, весело, беззаботно.
А действительно — что он сделает? Дайчи посмотрел на свою ладонь, сжал пальцы в кулак, а потом опустил руку. Откуда в его голосе вообще вдруг взялись эти повелительные нотки? В университетской команде его выбрали капитаном — он не был самым лучшим игроком, даже не всегда выходил в старте, но просто никого другого не нашлось. Старшие ребята-четверокурсники ушли из клуба, чтобы вплотную заниматься дипломом, а кто-то даже подработкой по специальности, а остальным либо не хотелось брать на себя дополнительные обязанности, либо они просто не чувствовали в себе уверенности возглавлять команду. Для Дайчи это привычно, он не стал отказываться.
Порой, как и в школе, на правах капитана он мог осадить Сугу, прикрикнуть на него. Но сейчас он вдруг на мгновение забыл, что они не на площадке, и что вне волейбола он не имеет никакого авторитета перед Сугой, за исключением авторитета друга. Тот вовсе не обязан его слушаться, если ему в голову что-то взбрело. Но что тогда? Допустить, чтобы Суга и дальше портил жизнь окружающим, он не мог, но, если не может остановить его словами, то не кулаком же его останавливать. А устраивать скандал, жаловаться, добиваться, чтобы Сугу просто вывели из зала он, во-первых, не хотел, во-вторых, считал ниже собственного достоинства, пусть даже и действовал бы из лучших побуждений.
Дайчи никогда бы не подумал, что столкнётся с таким внутренним конфликтом: выбирать, как урезонить друга. Видимо, Суга понял, что вряд ли он хочет услышать ответ на свой вопрос и вообще продолжать разговор в этой плоскости, поэтому поспешно проговорил:
— У тебя ведь бывало так, что ты хочешь что-нибудь сломать? Кому-нибудь врезать, разрушать просто ради разрушения, поступить по-свински? Не говори, что не бывало, не поверю — я тебя хорошо знаю, и знаю, что ты тоже не святой.
— Ну естественно бывало, — пожал плечами Дайчи, радуясь, что Суга сменил тему. Он и не собирался отпираться: собственно, в том, что всем людям было свойственно испытывать раздражение, злость, зависть и прочие подобные эмоции, он не видел ничего зазорного. Главное — не идти у них на поводу.
— Ну вот! А представь что бы случилось, если бы ты дал себе волю! Просто принялся бы потакать каждой прихоти своей души. Что бы вышло?
И тут Дайчи задумался. Он вспомнил каждую свою мелочную злобу, каждый задавленный в глубине души всполох гнева, каждое желание сделать кому-то больно, плохо, и похолодел от ужаса. В себе он не заблуждался — знал, что как и в каждом человеке в нем есть отрицательные качества, и что даже положительные черты могут обернуться не лучшей стороной. Пугало его другое — сама эта идея Суги была настолько жуткой, что передергивало. Он просто представил, как в раз избавляется от всех ограничителей — мораль, воспитание, здравый смысл, совесть — и… И не захотел представлять дальше.
— Ничего хорошего, — сухо ответил он. — Суга, на твоем месте я бы выкинул все эту дрянь из головы. Есть вещи, о которых не стоит думать, и это одна из них.
— Если не думать, то жить слишком просто и скучно, — Суга хмыкнул. — Ладно, в любом случае, с экспериментом я завязываю. Результаты я получил, анализ данных проведу потом. Правда, есть ещё одна вещь, которую я бы хотел сделать.
— Какая? — напрягся Дайчи.
Он уже был готов ко всему: даже если Суга бы заявил, что хочет убить человека. Однако тот только улыбнулся и проговорил с актерским пафосом:
— Дать волю ещё одной своей слабости.
И с этими словами он вдруг сделал шаг навстречу Дайчи и прижал его к стене, целуя в губы.
Ко всему был готов Дайчи, но только не к этому.
Первым его желанием было оттолкнуть, потребовать объяснений, сказать, что это уже переходит все границы, но потом случилось... Случилось что-то. Дайчи сравнил бы это с помутнением рассудка — по-другому и не скажешь. Он чуть приоткрыл рот, отвечая на поцелуй и закрыл глаза. Самые разные чувства с ревом водопада обрушились на него: поцелуй пугал его — он целовался со своим другом, и казалось, что это неправильно, что он делает что-то дурное, грязное. В то же время было приятно, сладко, волнующе — вспышка безумия и безрассудства, которым в жизни Дайчи обычно не было места. От одного этого ощущения дрожь прокатывалась по спине. А Суга целовался так, как человек, который наконец-то дорвался до желаемого и никак не мог насытиться — все ему было мало. Он цеплялся рукой за галстук Дайчи, наматывал его на кулак, чтобы притянуть к себе ещё ближе — того гляди задушит. Сам Дайчи его в ответ не касался: руки безвольно повисли вдоль тела, и он до боли в лопатках упирался спиной в холодную стену. Ему едва хватало дыхания, чтобы отвечать на столь яростный напор Суги.
И хотя поцелуй затянул его, заставляя забыть обо всем на свете, отстранился он все же первым. На лестницу мог зайти кто угодно, и очень не хотелось быть застигнутыми. Дайчи вытер губы, стирая грим — свой и Суги — и глубоко вдохнул.
— Объяснишься? — спокойно спросил он.
На самом деле его трясло. Поцелуй был как удар под дых, который едва не сбил его с ног. Губы горели огнем, и, наверняка, под гримом полыхали щеки. Произошло нечто неожиданное, из ряда вон выходящее. Дайчи буквально почувствовал, как что-то ломается в их привычных отношениях, как что-то ломается в нем самом.
Он только что поцеловался с парнем — с Сугой! — и это было потрясающе. И от этого было страшно.
— А что тут объяснять? — Суга развел руками. — Все понятно же.
— Надеюсь, это не в рамках твоего дурацкого эксперимента? — Дайчи почувствовал, как от одной мысли об этом внутри него закипает жгучая злость и обида. — Иначе я тебя придушу.
— Конечно нет! Я просто подумал, что у меня есть повод, которым нужно воспользоваться — иначе так бы и страдал молча.
— А ты прямо страдаешь?
— Ну уж точно не радуюсь.
В разговоре повисла пауза. Из-за закрытой двери донесся рев аплодисментов — наверняка группа завершила своё выступление. Спустя несколько мгновений послышался бодрый голос ведущего, но к нему Дайчи уже не прислушивался. Он ослабил галстук на шее и тяжело опустился на ступеньку. Адреналин в крови все ещё бурлил, и сердце бешено колотилось.
— Так я тебе, значит, нравлюсь? — спросил Дайчи. Не то чтобы ему было нужно подтверждение — он уже его получил — просто хотел заполнить пустоту в разговоре и дать себе отдышаться.
Суга задумчиво качнул тростью. Он не выглядел ни смущенным, ни потерянным — скорее озадаченным. Как будто ему задали вопрос, на который он не знает ответа.
— Смотря что ты под этим понимаешь, — протянул он.
Дайчи поморщился:
— Избавь меня от своих философских рассуждений и ответь прямо.
— Да при чем здесь философия? — отмахнулся Суга. — Ты меня влечешь как лампа мотылька, но, если ты спросишь, готов ли я прямо сейчас завязывать сверхсерьезные отношения и быть с тобой и в горе, и в радости всю жизнь, то я не смогу ответить. Вообще-то этот вопрос я хотел решить с твоей помощью.
— И каким образом?
— Ну, в отношениях участвуют обычно два человека. И прежде чем строить какие-то планы и рассматривать возможности, неплохо бы узнать, что думает другая сторона.
Сначала Дайчи хотел высказать Суге, чтобы тот не перекладывал ответственность на его плечи, но потом подумал, что, в общем-то, тот говорит разумно. Какой смысл фантазировать себе невесть что, если это все обречено на провал? И то, что решающее слово должно быть за Дайчи вполне логично. Вот только какое оно, это слово?..
Подобные вещи так просто не решаются — не вот так сразу, после торопливого поцелуя на лестнице.
— Ты ведь не вчера в меня… Ну, ты понял. Почему раньше не сказал? — поинтересовался Дайчи.
Ему не хотелось давать каких-то конкретных ответов. Головная боль мешала, мешало стучащее сердце, мешал беспорядок в мыслях. Нужно было прийти в норму, обдумать спокойно — может быть, завтра. Послезавтра — когда-нибудь, но не сейчас.
— Боялся — ты человек довольно консервативный и — не обижайся — даже закостенелый, я и понятия не имел, как ты отреагируешь. Думал, совсем пропащее дело. А тут решился: ну, знаешь, вся эта бравада с костюмом и экспериментом — сложно найти более подходящий момент, — Суга помассировал пальцами виски, словно только завершил некое утомительное дело. — Но тебе, вижу, понравилось? Или я не прав? — на его губах заиграла улыбка.
— Понравилось, — сдержано ответил Дайчи, врать он не видел смысла — только не после того, как он сам ответил на поцелуй. — И это меня беспокоит.
— Почему?
— Никогда бы не подумал, что мне понравится целоваться с парнем. Знаешь, вообще не думал о себе в таком ключе.
— Ты сам говорил, что есть вещи, о которых не стоит думать. Может, это одна из таких? Зачем что-то анализировать, искать какие-то причины? Не проще ли отпустить себя и делать, что нравится?
— Это легкомысленно, — отрезал Дайчи.
— Ну и что? — Суга покачал головой.
В ответ на это хотелось выкрикнуть: «Ну и то!» Но Дайчи промолчал — понимал, что за аргумент это вряд ли сойдет. Да и не было у никаких аргументов, тем более Суга отлично умел разводить демагогию, задавать риторические вопросы и болтать об абстрактных вещах. В этом умении Дайчи ему точно не ровня, да и продолжать бессмысленный разговор не хотелось. Он был уверен, что объяснить свои чувства ему не удастся — самому бы сначала разобраться.
Благо, Суга вроде бы и не требовал решать все немедленно.
— Пойдем домой? Я ужасно устал, у меня раскалывается голова, — проговорил он. — Или ты ещё тут останешься?
— Нет, мне здесь делать нечего. Я и так от этого вечера получил больше, чем мог рассчитывать. Ты, надеюсь, не в обиде? Просто, послушай, если ты не хочешь ничего между нами, так и скажи, но от меня не отворачивайся, ладно? Я тобой как другом очень дорожу.
Дайчи посмотрел на него, и взгляд тут же зацепился за родинку у глаза, за четкую линию подбородка, за запястье с выступающей косточкой. На все это раньше он не обращал никакого внимания, он вообще никогда не рассматривал Сугу «по частям», если можно так сказать, и воспринимал только целиком. И вряд ли Дайчи теперь сможет смотреть на него так, как раньше, да и поцелуй из головы не выкинешь и из памяти не сотрешь. Нет, теперь между ними точно что-то поменяется, и не факт, что их дружба это вынесет.
С другой стороны, отталкивать Сугу он не собирался. Пока у него не было четкого понимания, что будет дальше, но терять друга не хотелось.
— И в мыслях не было, — проговорил Дайчи.
Он ответил так, как того требовала ситуация. Не совсем искренне, но делиться своими сомнения точно не стоило.
Уже у самой двери он придержал Сугу за плечо и развернул к себе: у того от подбородка к щеке тянулось белое пятно — отпечаток грима самого Дайчи. Это было не так уж заметно, но он нарочно потянулся пальцами к его лицу и принялся оттирать его. Им двигало странное желание дотронуться, закрепить момент в памяти этим прикосновением, вновь вызвать в себе тут гамму чувств, которую он испытывал при поцелуе: от волнения и страха до восторга. Дайчи как будто сам себя пытался убедить, что все это действительно так, и ему не показалось. Он ощущал себя человеком, который, стоя на крыше, раз за разом подходит к самому краю, чтобы почувствовать желание спрыгнуть. Мысли о падении с высоты не тревожат тебя, пока ты не ступаешь на парапет. Но стоит только замереть в шаге от пропасти, и желание упасть вниз становится навязчивой идеей. Вряд ли это что-то хорошее, уж точно оно не рождается из светлой части человеческой души. Но от того оно ещё более соблазнительное.
Когда он дотронулся до губ Суги, тот уперся рукой ему в грудь, царапая ногтями пуговицы на рубашке, и проговорил твердо:
— Мы уходим. Немедленно. Иначе я за себя не отвечаю, — не дожидаясь ответа, он выскользнул за дверь.
Дайчи промедлил всего мгновение, чтобы одернуть рубашку.
***
Утро следующего дня не принесло ни сожаления, ни горечи, ни даже неприятного осадка и мыслей о собственной глупости. Лежа в постели, Дайчи думал о себе, о поцелуе, представлял на месте Суги кого-то другого, сравнивал, пытался понять хоть что-то для себя, но все его размышления выходили пространными, отвлеченными и постоянно соскальзывали на воспоминания об ощущениях физических: сбившееся дыхание, чужой язык и губы, запахи пота и туалетной воды. Все, что Дайчи для себя прояснил: его будоражит то, что это Суга. Суга, с которым он три года проучился в школе, два — в университете. С которым он давно проводил большую часть времени, с которым делил победы и поражения в волейболе, с которым валялся на полу, погребенный под конспектами, и готовился к экзаменам. Дайчи не мог подобрать правильных слов, чтобы даже в собственной голове описать то ощущение, которое он испытывал: как будто он пересек запретную черту и сделал что-то недозволенное. Целоваться с друзьями нельзя, от этой идеи разило безумием, потому что у дружбы есть свои определенные правила — о, у Дайчи имелись вполне четкие представления об этих правилах — а он так грубо их нарушил. И почему-то от этого пробирало до дрожи.
Суга позвонил ему около полудня, и, по правде говоря, Дайчи ждал этого звонка. Знал, что Суга позвонит и не оставит это вот так — неразрешенным вопросом, повисшим между ними.
— Приходи ко мне? — проговорил Суга в трубку. — Я бы хотел увидеться, поговорить и… Ну, сам понимаешь, — закончил он неловко.
— Ты предлагаешь что-то конкретное? — уточнил Дайчи.
Вот так сразу переходить к чему-то, кроме поцелуев, он был не готов. Так нельзя, просто нельзя, это неправильно… И тут Дайчи с ужасом обнаружил, что сам себя убеждает в этом, хотя где-то глубоко внутри хочет совершенно другого. Оставалось только мысленно застонать: как это все было плохо, господи! Плохо и глупо: как будто он сидел в охваченной пожаром комнате и изо всех сил делал вид, что никакого пожара нет.
— Я предлагаю попить чаю, — его голос звучал так, что Дайчи очень живо представил, как на этой фразе Суга закатывает глаза, — посмотреть фильм, может, прогуляться, если хочешь. Я не на что не намекаю и вовсе не жду тебя с ароматическими свечами, задернутыми шторами и расправленной постелью. Просто хочу тебя увидеть.
Тут же захотелось в шутку оскорбиться и спросить «а почему не ждешь?», но Дайчи решил, что это будет неуместно. Вместо этого он коротко ответил:
— Я приду.
Закончив разговор, Дайчи в задумчивости покрутил телефон в руках. Он не был уверен, что поступает правильно. Что это хорошо — потакать своим желаниям и страстям. У него никак не получалось стряхнуть с себя ороговевшую оболочку из «можно-нельзя», чтобы быть честным с самим собой. От одной мысли о Суге, что-то тянуло его назад, к привычному укладу жизни, где они просто друзья, и ничего больше. И в то же время что-то другое напротив подгоняло его, буквально требовало, чтобы он вцепился в Сугу мертвой хваткой и целовал его, трогал, прижимал к кровати — ещё, ещё, ещё!
Дайчи казалось, что он сейчас треснет посередине и распадется на две части.
Все то время, пока он собирался, в голове крутилась одна мысль: наверное, где-то глубоко в его душе живет тяга к авантюрам. Очень хорошо запрятанная, замаскированная привычкой к порядку и самодисциплиной, но все равно существующая и иногда дающая о себе знать. Она выражалась в рискованной игре, когда команда в шаге от поражения, в упрямом желании оставаться до последнего в школьной команде, в то время как все разумные люди посвящали себя подготовке к экзаменам — да много в чем, если подумать.
От возможных отношений с Сугой веяло проблемами, дурными перспективами и чем-то бодряще-безумным. Мог ли Дайчи устоять?
Конечно нет.