Work Text:
Суга принадлежал к тем счастливчикам, у которых никогда не бывает проблем со сном на новом месте. Он вообще был тем ещё соней, и на свой сон ему жаловаться не приходилось: кошмары его посещали нечасто, и спал Суга спокойно и крепко. Так крепко, что разбудить его посреди ночи было непросто — для этого нужна была веская причина.
И эта самая веская причина как раз спешно рылась в своих вещах, когда Суга открыл глаза.
— Дайчи? — сонно пробормотал он, ворочаясь под одеялом. — Ты чего вскочил?
— Вставай! — голос Дайчи звучал взбудоражено и нервно. — Буди всех, мы все проспали! — продолжил он, натягивая штаны.
Суга недоуменно бросил взгляд на окно, за которым была сплошная темнота без намека на рассвет, нашарил под подушкой телефон и, щурясь от яркого света, снял блокировку. Часы показывали 2:34, а маленький звоночек вверху экрана — что заведен будильник. Суга на всякий случай ещё раз посмотрел в окно, посмотрел на часы, а затем высунул руку из-под одеяла и поймал Дайчи за штанину, когда тот в очередной раз прошел рядом с его футоном.
— Стоять, — велел Суга. — Ну-ка успокойся и глянь в окно.
— Какое окно, у нас игра… — недовольно отмахнулся от него Дайчи, но Суга настойчиво продолжал тянуть его за штанину, не позволяя носиться по комнате дальше. — Ну чего? Дома какие-то, парковка…
— Ночь, — Суга застонал. — За окном глубокая ночь. Половина третьего, игра только через несколько часов! Ложись спать! — добавил он гневным шепотом.
На мгновение Дайчи замер, точно человек, у которого только что выбили почву из-под ног, а потом, ошалело хлопая глазами, тяжело опустился на свой футон.
— Вот это да, — ошарашено произнес он, обхватывая лицо руками. — Вот это меня… Знаешь, что мне приснилось? Что звонит организатор и говорит: если наша команда через десять минут не заявится, то нас с турнира снимут.
Слегка подрагивающей рукой он вытер мокрую от пота шею, а взгляд его рассеяно блуждал по белым стенам номера.
Суга приподнялся на локтях и покрутил головой по сторонам: все остальные ребята спали — каким-то чудом Дайчи никого из них не разбудил. В комнате была тишина: глухая, плотная, вязкая — совсем не такая, какая была здесь, когда они только заселились в номер. Тогда безмолвие голых стен и полов звенело, отзывалось эхом, было прозрачным и чистым. Теперь же оно поглощало и съедало все звуки, а само ощущалась дыханием спящих людей, их теплом. Стоило Суге буквально на секунду сконцентрироваться на этой уютной тишине, как у него мигом потяжелели веки.
— Да ты чего? — зевнул он. — У тебя же будильник заведен, у меня будильник заведен — у тренеров, само собой. Все разом мы не проспим никак.
— Да уж, — Дайчи вздохнул. — Приснится же. Хотя это ещё что! Мне в первый день года приснилось, будто нашего волейбольного клуба вообще нет: я за телефон хватаюсь, а там ни твоего номера, ни номера Асахи. А в нашем зале баскетболисты занимаются.
— Ты пробовал чай с ромашкой перед сном пить? — вкрадчиво поинтересовался Суга.
— Иди ты, остряк, — Дайчи вытянул ногу и пихнул его пяткой в бедро.
— Вы только посмотрите на него: разбудил посреди ночи и ещё и пинается!
В ответ Дайчи только фыркнул и забрался под одеяло.
— Ну прости, — добавил он, укладываясь и поворачиваясь лицом к Суге, — нервы, видимо, сдают — рано как-то, только первый день отыграли.
— Да ничего удивительного. Для нас это очень высокий уровень: столько надежд и ожиданий, такие сильные соперники, давление трибун — ну, ты понимаешь. Тут сложно не рехнуться.
Дайчи нахмурился и строго проговорил:
— Мне нельзя, я капитан.
Внутренняя собранность и чувство ответственности были для Дайчи его стержнем, его нутром и сущностью. В этом была его сила: в строгости к себе, в самоконтроле, в готовности упрямо идти вперед и вести за собой. Такие как он многого могут добиться в жизни, очень многого, но Суга ему не завидовал. Подобный характер — обоюдоострый меч, который ранит в той же степени, что и помогает. Никто не оказывает на людей вроде Дайчи давление более сильное, чем они сами, а так недолго и сломаться. Суга был проще, легче, свободнее в своих чувствах. Он был тревожным человеком, часто беспокоился по мелочам, волновался попусту, но в то же время считал, что имеет полное право на это, и ему совсем не обязательно изображать стоическую невозмутимость и хладнокровие. Да, он переживал, но прекрасно умел и справляться с этим — например, как сейчас на национальных забывался в рутинной подготовке к экзаменам.
Дайчи такой способностью не обладал. Все переживания он хоронил глубоко в себе, но позже они все равно прорывались через кошмары — это был не первый и даже не второй дурной сон, на который он жаловался Суге. Наверное, хорошо уметь силой воли подавлять в себе страх, запрещать себе волноваться и одной только мысленной командой унимать дрожь в коленях. Но за это приходилось расплачиваться душевным покоем и ночным сном, и потому цена Суге казалась слишком высокой. Сам себя он сравнил бы с быстрой рекой — течение подхватывает самые разные чувства, порой не самые приятные. Иногда они стремительно проносятся мимо, иногда — оседают на дне; но это не страшно — рано или поздно вода унесет все.
А Дайчи он сравнил бы с глубоким озером: зеркальная гладь поверхности, спокойная, недвижная, постоянная. А что там, на самом-самом дне, куда едва проникает солнечный свет — черт его разберет. Все, что однажды в этом озере потонуло, на поверхности больше не покажется.
На мгновение Суге стало так жаль Дайчи, что у него буквально сжалось сердце. Не потому что тот был несчастен, а потому что даже не подозревал в каких крепких тисках он держит самого себя и как это плохо сказывается на нем.
— Дайчи, — шепнул он, — не изводи себя, пожалуйста. Расслабься, переживай, если хочется. Думаешь, мы не поймем что ли? Все же знают, что ты не каменный, — Суга осторожно дотронулся до его ладони и крепко обхватил пальцами.
— Спасибо, — Дайчи хмыкнул и благодарно сжал его руку в ответ. — Да все нормально, подумаешь, сон. А что твоя ромашка, правда помогает?
— Ну хуже точно не делает.
— Расскажи мне что-нибудь, пожалуйста, если тебе не трудно, — попросил он, ворочаясь под одеялом. — Я так быстрей усну.
Ладонь Суги он так и не отпустил. Наверняка при свете дня лежать на соседних футонах и держаться за руки было бы неуместно, нелепо и неловко, но ночью все по-другому. Ночь превращает груду одежды на стуле в оплывшего жуткого монстра, провода от зарядных устройств — в тонких черных змей, горящие за окном огни города — в волшебные лампы, которые плывут в темноте. А переплетение пальцев и горячее дыхание совсем рядом — во что-то естественное, самом собой разумеющееся. Суга подумал, что он может даже обнять Дайчи, прижать к себе, как мягкую игрушку, и в этом не будет ничего странного и неправильного. Какое удивительное ощущение, словно можно сделать что угодно, и утром от этого не останется и следа. Не будет ни последствий, ни вопросов, ни неприятных воспоминаний — все растворится с рассветом как ночной морок.
— И что тебе рассказать? — слегка растерялся Суга. Такие просьбы ставят в тупик даже настоящих болтунов, готовых трещать как радио днями напролет. Но стоит только попросить их «рассказать что-нибудь», как слова заканчиваются даже у них.
— Не знаю, — Дайчи дернул плечом. Его глаза были закрыты, а щекой он утопал в подушке. Это смотрелось так мило, как будто по-домашнему. — Да хоть про ромашку рассказывай, все равно что. Я люблю засыпать под голос, — добавил он со вздохом.
— Ты прямо как старик, который спит под телевизор или радио, — сказал Суга, и по короткому смешку Дайчи он понял, что так и есть. — Ну хорошо, пусть про ромашку: она не только успокаивает, но ещё и служит противовоспалительным средством и лечит кишечные заболевания. И в крем для рук её часто добавляют. Масло эфирное из неё ещё делают, можно в ванную добавлять или массаж с ним делать — говорят, даже при мышечных болях помогает. Вот такой вот замечательный цветок, — Суга договорил и сам смутился от того, как это все глупо звучит.
Дайчи, впрочем, по-прежнему лежал с закрытыми глазами — возможно, уже начал потихоньку дремать. Суга хотел было отпустить в конце концов его ладонь, но затем подумал: если Дайчи не размыкает это рукопожатие, то зачем ему это делать? И оставил все как есть — даже позволил себе слегка погладить подушечками пальцев тыльную сторону ладони Дайчи.
— У моей бабушки растут ромашки, — вдруг вспомнил он. — Не у неё самой, вернее, а недалеко от её дома есть река. И на её берегах полно ромашек — не таких, какие в парке высаживают, а диких, вперемешку с осокой и другими цветами. Я там в детстве гулять любил: кидаешь камешки в реку, ромашки срываешь и сыплешь под ноги, смотришь, как течение их уносит. А если жарко — разулся, штаны подвернул, и сам в воду лезешь, она там всегда такая прохладная, чистая. Главное, на илистых валунах не поскользнуться, а то я однажды упал так, потом домой бежал с разодранной коленкой…
Суга крепко зажмурился, и гостиничный номер на несколько мгновений стерся из его памяти и ощущений. Он видел себя, лежащим на берегу реки, как в детстве: воздух пахнет мокрым песком, сухими водорослями и едва уловимым ароматом цветов. Под его спиной мягкая земля, а ладони выпачканы в зеленоватом травяном соке — он рвал рукам стебли, неосторожно выдирал с корнями и крепко сжимал в пальцах цветочно-травяной букет. Поэтому на мизинце тонкий порез — осока очень коварное растение — и он ноет тупой болью. Суга вдыхает полной грудью речные запахи, смотрит на небо в разводах облаков, а потом поворачивает голову на бок и видит лежащего рядом Дайчи.
Суга открыл глаза: все запахи исчезли, видение растаяло, и реальность вернулась обратно — к просторной комнате, где спали его товарищи по команде. Дайчи, конечно же, лежал рядом, даже слишком рядом: неужели они все это время лежали почти вплотную? Суга окинул взглядом спокойное лицо Дайчи, его нос и губы, и придвинулся ещё чуть-чуть ближе. Теперь он почти чувствовал чужое дыхание на своей коже. От него по спине бежали мурашки.
Суга двинулся вперед ещё на пару миллиметров.
Вопрос, зачем он вообще это делает, даже не приходил ему в голову. Это все равно, что держать в руках ножницы — сразу хочется что-то порезать. Или, когда стоишь на крыше, то голос на задворках сознания умоляет сделать шаг с парапета. Сейчас Дайчи лежал так близко, что его хотелось… Поцеловать. Это было навязчивое желание, засевшее в мозгу, как заноза. Необъяснимое, непонятно откуда взявшееся, но неотвязное и горячее. Что руководит людьми, когда они совершают безрассудные поступки? Жажда адреналина и приключений? Стремление почувствовать себя всесильным, осознать, что ты можешь все, что захочешь? Что-то ещё? Суга не знал, да ему было и не важно: перед его глазами были очертания лица Дайчи, его губы, до которых хотелось дотронуться.
— Если хочешь, что-то сделать, то делай уже, а не ползи как улитка, — вдруг отчетливо и сухо произнес Дайчи.
У Суги сердце ушло в пятки — так он не спал! И как, как он догадался?! На долю секунды захотелось отшатнуться, уволочь свой футон в другой конец номера и немедленно забыться крепким сном. Но Суга этого не сделал и буквально почувствовал, как мир раскалывается на два: тот, где он поступил правильно и разумно, и этот.
В конце концов, ему же разрешили, верно? Грех не воспользоваться, а там будь, что будет.
И он подался вперед, прижался к губам Дайчи. Поцелуй вышел смазанный, быстрый, совсем скупой и сдержанный. И все же это был поцелуй, от которого у Суги внутри все волнительно сжалось, и дрожь разошлась по телу. Он задержался буквального на одно мгновение, а потом резко отстранился, выдрал наконец свою ладонь из ладони Дайчи и отодвинулся как можно дальше на своем футоне.
Дайчи задумчиво провел пальцами по своим губам, как будто пытаясь уловить остатки поцелуя, а затем перевел взгляд на Сугу.
— Объяснишь? — спросил он. Его голос звучал спокойно — в нем не было ни злости, ни неприязни, ни осуждения. Только весьма ощутимое любопытство.
— Нет, — отказался Суга, накрываясь одеялом с головой.
— Почему? Я тебе, гм, нравлюсь?
Суга обхватил лицо руками: какой ужас, что он натворил? Господи, зачем, зачем он это сделал? Кто сказал, что от сделанного ночью не будет последствий? — будут, ещё как будут! Такие последствия, что в жизни не расхлебаешь! Он почувствовал, как десятки вопросов к самому себе раздирают его изнутри. Он влюблен в Дайчи? Будь на его месте кто-то другой, сделал бы Суга то же самое? Откуда вообще взялась эта блажь с поцелуем? Неужели он так долго чего-то не замечал в себе?..
— Эй, не закрывайся, — Дайчи потряс его за плечо. — Так что? Ты ко мне что-то… Испытываешь? Или зачем ты это сделал?
Как жаль, что жизнь не компьютерная игра. Будь его воля, Суга сейчас нажал бы «загрузить предыдущее сохранение» или «продолжить с контрольной точки». Вселенная сделала бы несколько шагов назад, к тому моменту, когда он рассказывал про ромашки, и Суге не пришлось бы никому ничего объяснять, в том числе и себе.
— Я не знаю, — убито ответил он наконец. — Я не знаю, Дайчи. У меня нет ответов ни для тебя, ни для себя самого. И к утру их тоже не будет.
Дайчи задумчиво почесал подбородок и обронил:
— Понятно.
Под одеялом стало слишком душно, и Суга откинул его прочь. Его щеки горели, и все тело было словно в лихорадке. Будь сейчас рядом с ним, например, Асахи, он бы взял его за руку? Стал бы целовать? Вряд ли. Асахи хороший, классный, крутой, но это не то. Асахи, девушка из параллельного класса с короткой стрижкой, Шимизу, Ноя — Суга хаотично перебирал в голове образы и имена, все они были «не то». «Тем» выходил только Дайчи. И что же в нем такого исключительного? Личные качества, внешность? Чушь, чушь, чушь!..
Хуже всего, что в глубине души он уже знал ответ на все эти вопросы. Знал и не хотел озвучивать даже в мыслях.
— Почему ты разрешил себя поцеловать? — поинтересовался Суга. В конце концов, не ему одному же объясняться.
— Хотел посмотреть, что ты сделаешь.
— И как? Что почувствовал? Отвращение?
— Нет, с какой стати? — удивился Дайчи. — Ты мне… — он замялся, подбирая нужное слово. — Приятен. Я же не жабу поцеловал, в конце концов.
— Ну спасибо, — Суга хмыкнул. — Но я том, что я парень вообще-то. И ты тоже.
— У тебя же нет ни колючей щетины, ни усов, ни бороды, так что особой разницы я не заметил.
Хладнокровие, с которым говорил Дайчи, поражало. Вообще-то обычно его легко было смутить, даже вогнать в краску — стеснительным его, конечно, не назовешь, но порой в общении с людьми он был до умиления неловок. Сейчас Дайчи выглядел так, словно бы готовился выступать с докладом перед аудиторией: спокойный, сдержанный, собранный — полная противоположность самому Суге, которого бросало то в жар, то в холод.
— Ты-то сам что по этому поводу скажешь? — решил спросить он напрямую.
Дайчи замолчал. Он молчал долго, разглядывал потолок, закинув руки за голову, а Суга его не торопил. Кто-то заворочался из ребят — кажется, Хината — и что-то пробормотал сквозь сон. От каждого звука внутри все скручивало в тугой узел нервов: если у их ночного разговора найдется невольный свидетель, то… Даже думать от этом не хотелось.
Какую же глупость сделал Суга, словами не передать.
— Честно говоря, мне как-то все равно, — наконец заговорил Дайчи. — Но не в плохом смысле, ты не подумай! — тут же поспешил добавить он. — Мне просто кажется, что не случилось ничего из ряда вон выходящего. Это никак не повлияет на мое отношение к тебе, ты по-прежнему мой друг. И это не перевернуло мою жизнь, даже не шокировало, по правде говоря. Это все равно что, не знаю, увидеть на улице красную машину — большое дело! Ты можешь не придать этому значения, даже не обратить внимание, а можешь остановиться и узнать марку, посмотреть на номера и на водителя… Господи, какая дурацкая аналогия! — Дайчи с досадой потер переносицу пальцами. — В общем, я это к чему: если хочешь, я это с легкостью забуду и даже не стану никогда вспоминать — ну было и было, мало ли что в жизни случается.
Как же все-таки повезло Дайчи! Что за невероятное умение — просто брать тревожащие мысли и вычеркивать их из своей памяти. Насколько жить становится проще, когда все ненужное убрано в самые дальние углы. Хотя, как знать, возможно Суга только что стал виновником очередного кошмара Дайчи. Очередное вытесненное беспокойство, которое все равно найдет его, быть может завтра, через неделю или год.
— А если не захочу? — с тоской спросил Суга. Он и сам не знал, зачем это спрашивает: само собой, они должны просто это забыть. И все же ему хотелось услышать ответ.
— Тогда подумаем, что нам делать дальше, — невозмутимо проговорил Дайчи.
— Знаешь, звучит так, как будто ты заинтересован. Ты спросил, нравишься ли ты мне. А если я задам встречный вопрос?
В разговоре вновь повисла пауза — Суга вдруг осознал, что не только ему он дается с трудом. Что бы Дайчи ни говорил, каким бы спокойным ни выглядел, наверняка и он сейчас в смятении.
— Ты отказался отвечать, — Дайчи вздохнул. — И я отказываюсь.
Что ж, его право. Да и какой бы ответ Суге пришелся бы по душе? Он не был уверен, что хочет услышать признание в любви. Потому что не знал, что с этим делать, хоть и заварил всю эту кашу. Наверное, придется признаться хотя бы самому себе, что Дайчи ему не безразличен. Хотя, нет, конечно, он ему не безразличен — он же его друг. Придется признать, что к Дайчи его влечет несколько сильнее, чем хотелось бы. Но что дальше — любовь до гроба, небо в алмазах? Или наоборот, ничего не выйдет, внезапно вспыхнувшее чувство на поверку окажется минутных всполохом?
— Нам это не нужно, Дайчи. — Суга подумал, что должен это сказать. — Как ни крути, оно того не стоит.
— Почему?
Голос Дайчи звучал так обыденно, как будто они говорили не о чувствах и туманных перспективах, а стояли в магазине, и Суга убеждал его, что без двух лишних плиток шоколада они вполне могут обойтись.
— Потому что не время и не место: у нас национальные, экзамены, планирование собственного будущего. Мы оба парни в конце концов — ты хоть представляешь, как это будет сложно?! — Суга повысил голос и тут же зажал рот себе рукой: не хватало ещё кого-нибудь разбудить. — В общем, сейчас не до этого.
Растерянность сменилась злостью: Суга почувствовал, что злится на Дайчи, который от него хотел какой-то конкретики, на себя — за то, что не мог этой конкретики дать и что вообще начал эту историю. Почему просто нельзя повернуться спиной к друг другу и забыть этот поцелуй, этот разговор как страшный сон?
А между тем Дайчи и не думал отставать:
— А потом? Ну, когда-нибудь?
— Да не знаю я! Господи, Дайчи, давай спать, — не выдержал Суга. — Иначе мы точно проспим игру.
Более малодушного поступка и представить нельзя: прикрываться обстоятельствами, лишь бы не разбираться с последствиями собственной дурости.
К счастью, Дайчи внял его словам и замолчал. Номер вновь погрузился в тишину, нарушаемую лишь размеренным дыханием ребят и редкими звуками с улицы.
Прошло несколько минут, и Сугу даже начало понемногу отпускать: в самом деле, что такого плохого случилось? Даже если он правда влюбился в Дайчи, да так, что и сам не заметил, то это далеко на самая страшная вещь в жизни. Зря он так завелся, как будто произошла трагедия. Влюбиться в хорошего человека — это здорово, в конце концов, Суга мог влюбиться в какого-нибудь подонка. Тем более есть шанс на взаимность, если он решится. А даже если нет — они просто забудут этот дурацкий поцелуй, останутся друзьями. С какой стороны ни глянь, кругом почти плюсы. Из минусов разве что необходимость разобраться в себе, но Суга этого не боялся: он умел принимать себя как есть и не испытывать по этому поводу особых душевных терзаний.
— Я думаю, что если людям суждено быть вместе, то они будут, — вдруг прошептал Дайчи. Видимо, тоже не спал и думал о том же, о чем и Суга.
— Ты какой-то романтичный фаталист, — не удержался он от шпильки. Теперь, когда самообладание вернулось к нему, он даже находил ситуацию забавной: сколько переживаний из-за простого поцелуя.
— Нет, вовсе нет. Просто… А, ладно, давай и в самом деле спать.
Больше Дайчи ничего не говорил. Совсем скоро его дыхание стало спокойным, глубоким, а грудь мерно вздымалась и опадала под одеялом. Суга разглядывал Дайчи какое-то время, а потом сон сморил его.
Во сне он видел покачивающуюся на ветру осоку и знакомые теплые руки, которые протягивали ему букет ромашек.