Work Text:
Из приоткрытого окна тянет холодным ветром и сыростью весны. Картинка в белой раме похожа на те фотографии, которые обычно выбирают в качестве фона для рабочего стола: подернутые дымкой листвы зеленые изгороди вдоль дорожек, стриженное полотно газона и двухэтажное здание прямиком из георгианской эпохи.
Солнце в зените, тротуары пусты, и от пейзажа веет благодатным унынием. Вергилий смотрит на него и чувствует невероятную тягучую тоску, от которой щемит сердце. Он не склонен к меланхолии, как и не склонен к вдумчивому созерцанию жизни, но его не покидает ощущение, что эта жизнь — не его. Будто он взял её взаймы, одолжил поносить как чужой плащ до тех пор, пока из него не вырастет. И от того, что скоро придется её вернуть, слегка тревожно.
Видимых причин для тревоги на самом деле нет: его будущее — ясный полдень, в котором он сдаст экзамены на высший балл, поступит в университет и закончит его с отличием и блеском. И в то же время совершенно ясно, что головокружительной карьеры у него не будет. Вернее, будет, но не та, которую рисуют преподаватели и которую он когда-то рисовал себе сам.
Вергилий не провидец — он стратег, а потому неосознанно нащупывает цель ещё до того, как та полностью сформируется.
И, разглядывая почти пасторальную идиллию за окном, которой не хватает разве что розовощеких пастушек в оборках, он отрешенно думает о том мире, где по дорожкам рыщут жуткие твари, газон состоит из ядовитых растений, а живая изгородь в самом деле живая и тянет склизкие руки в струпьях.
От удара указкой по парте он даже не вздрагивает.
Стучать перед носом отвлекшихся учеников — всего лишь одна из множества раздражающих привычек мистера Ричардса. Вергилий не поворачивается к нему — только переводит взгляд с окна на коричневый твидовый пиджак — и равнодушно ждет завязки конфликта.
И конечно же дожидается.
— Все витаете в облаках, молодой человек? Неужели наше занятие настолько вам неинтересно? — в самом конце голос срывается на визгливую интонацию, от которой передергивает.
Вергилию действительно неинтересно. Мировую историю он видал в гробу вместе с самим мистером Ричардсом и уже тысячу раз пожалел о том, что выбрал её в старших классах. Выбрать из предложенного блока все равно бы пришлось, и изначально он рассчитывал, что история его хотя бы развлечет. На что он не рассчитывал, так это на то, что преподавать её будет предвзятый подонок с плохо скрываемой любовью к ультраправым идеологиям и склонностью к тиранству.
В век всеобщего равенства мистер Ричардс удивительным образом жонглировал словами так, что некоторые оказывались равнее других.
Вергилий с ним согласен и не согласен одновременно: различий между людьми для него действительно не существует. Вот только люди — не единственные, кто населяет этот мир. И, кажется, даже не его хозяева.
Он медлит с ответом, путается взглядом в роговых пуговицах пиджака и слушает тишину аудитории. Тревожная тоска все ещё ноет под сердцем, требует уделить внимание ей, и ему хочется послать мистера Ричардса к чертовой матери. Но он, конечно, выбирает нейтрально-вежливое:
— Я вас внимательно слушаю.
Это полнейшее вранье, и Вергилий спешно соображает, что сказать, если его попросят повторить последние слова преподавателя, но тот лишь усмехается и говорит:
— Прекрасно. Я как раз хотел перейти к вашему эссе.
Раздражающая привычка мистера Ричардса под номером два: задавать эссе по каждому поводу и без. Возможно, это какой-то извращенный способ превратить учеников в настоящих акул пера и мастеров жанра, или твидовому пиджаку просто никто не рассказал, что есть и другие формы домашнего задания. Однако Вергилий почти уверен, что причина в другом: задания с четкими ответами невозможно трактовать превратно, в то время как эссе открывает поле для придирок. Ведь из них проистекает раздражающая привычка мистера Ричардса под номером три: обсуждать работы прилюдно.
Формально это противоречило этике учебного процесса. Но так же формально укладывалось в неё, потому как непосредственно оценки на всю аудиторию никогда не сообщались, а прямого запрета на обсуждение не существовало. Поэтому под предлогом «разобрать ошибки на конкретном примере» мистер Ричардс обычно выбирал себе жертву, которую публично потрошил как рыбу.
Сегодня черед Вергилия — занять место на разделочной доске.
Без какого-либо выражения на лице он слушает про искажение первоначальной темы, про слабую аргументацию, про некорректный вывод и про безапелляционный тон изложения. Твидовый пиджак шевелится, ползет вверх, когда мистер Ричардс вскидывает руки, и падает вниз, когда он их опускает. Наверное, он думает, что всеми этими словами он опускает и Вергилия тоже, но Вергилию все ещё неинтересно. Его не волнует ни эта смехотворная критика, ни чужое мнение, ни даже собственная оценка за работу. Голос из пиджака просто звучит назойливым шумом на фоне и мешает Вергилию смотреть внутрь себя.
В его душе весна — почти такая же, как за окном, только ярче, насыщеннее. Из семян тревоги прорастает что-то новое, ещё непонятное, но зеленые ростки пахнут не просто изменениями, а настоящим Переломом. Вергилий знает, что в конце этого преобразования мир перед ним сложится в понятную схему, и он наконец увидит, куда ведут её стрелки. Как когда-то увидел меч в своей руке и белые клинки за спиной.
Взгляд вновь невольно соскальзывает на пейзаж за окном. Цепляется за красно-коричневую штукатурку соседнего здания, за колонны на крыльце и темное дерево переплетов. Мозг обжигает узнаванием, но очень… Неконкретным. Вергилий смутно помнит ту же цветовую палитру и, вдобавок, круглые своды над головой, но образ утекает как песок, который уносит река. Он осторожно дергает за ниточки памяти, проверяет её по кодовым словам «коричневый», «кирпич», «колонна» и «свод» и с удивлением получает ответ в виде слов «мозаика», «портрет» и «витраж». Алгоритм запускается неохотно, вызывает ломоту в висках, но крючком вытаскивает из той базы данных, к которой у него все ещё нет доступа, слова «парк», «ворота» и «ограда». У Вергилия внутри все дрожит, и он жадно хватается за новые подсказки, но тут указка бьет снова, и на сей раз он все-таки вздрагивает:
— Молодой человек!
Раздражающая привычка мистера Ричардса номер четыре: обращаться обезличено — все вокруг были для него исключительно «молодыми людьми», «юношами» и «девушками». Обращение по имени — что-то вроде привилегии, которую надо заслужить.
Смешно, учитывая, что на одобрение мудака наплевать буквально всем в этой школе.
Вергилий чувствует злость, и кончики пальцев горят холодным пламенем под перчатками. В воздухе стеклянно звенят лезвия, а на твидовом пиджаке расцветают алые пятна, но пока — это лишь работа воображения. Усилием воли он усмиряет собственный гнев, прячет его понадежнее, за крепостные стены самоконтроля и выбирает всё ещё вежливое, но уже не столь нейтральное:
— Эссе предназначено для выражения своего мнения. Я выразил свое. В той форме, которую посчитал нужной. Разве не в этом смысл?
Тишина в аудитории становится тише. В ней Вергилий отчётливо улавливает, как где-то вдалеке надрываются чайки, и их крики кажутся ему куда занимательнее, чем ответ мистера Ричардса.
— Разумеется, но есть определенные требования. И здесь мы учимся им следовать.
Вергилий думает: нет, здесь мы учимся подлизывать тебе и твоему эго. Но он, естественно, этого не говорит. В сущности, мистер Ричардс — не более чем книжная пыль и разводы от мела на доске. Очередной преподаватель-самодур, который любит самоутверждаться за счёт учеников. Такие есть везде, и, огрызайся Вергилий на каждого недоумка, он бы нажил себе проблем ещё в младшей школе.
Дискуссия с пиджаком не стоит ни секунды его времени, и Вергилия бесит, что он уже потратил так преступно много. Он хочет, чтобы от него отвязались, хочет вернуться к себе, чтобы разбирать на детали свои вдруг проснувшиеся воспоминания, и поэтому просто молчит. Надеется, что мистер Ричардс, получив очередную дозу самолюбования, отвалит к доске и примется бубнить о политической ситуации стран Востока на рубеже двадцатого и двадцать первого веков — или что они там изучали на прошлой лекции.
Но то ли тому, как настоящему наркоману, каждый раз нужно больше, то ли он не чувствует желанного унижения жертвы, потому что справа опять визгливо звучит:
— То, что вы достигли успехов в изучении одних дисциплин, не даёт вам права спустя рукава относиться к другим, юноша. Напротив, с вашими способностями вам следовало бы стараться лучше.
Вергилий замирает: струна внутри него, за которую ублюдок так удачно дернул, натягивается и поет высоко, надсадно.
Лучше стараться? Ему — буквально лучшему ученику этой школы? Чтобы что? Удостоиться похвалы ничтожества в пиджаке?
Ничтожества, которое пытаться заставить Вергилия чувствовать себя ничтожеством, но на самом деле даже не заслуживает, чтобы об него вытирали ноги.
Гнев обжигает изнутри как горячий пар. Вергилий вновь слышит звон призывных клинков, а воздух вокруг него дрожит. Мистер Ричардс может сколько угодно глумиться над его эссе, но это — уже личное оскорбление.
Он медленно поворачивает голову, и пиджак наконец обретает лицо: узкий подбородок, высокий лоб с наметившимися залысинами и тонкие сжатые губы. Маленькие глубоко посаженные глазки смотрят почти доброжелательно, но вместе с тем как будто свысока.
Указывают место.
О, Вергилий отлично знает, где его место. Вот только кто-то, кажется, позабыл свое.
Он откидывается на спинку стула, расправляет плечи, а затем бросает небрежное:
— Вам тоже.
На долю секунды время в аудитории застывает. Тишина доходит до своего пика, пока маленькие глазки смотрят с непониманием, и разбивается на дребезжащие осколки, когда губы исторгают:
— О чем это вы?
Хочется ухмыльнуться — гадко, омерзительно. Той ухмылкой, которая липнет как жвачка. Но Вергилий сдерживается — лишь сжимает пальцы на правой руке, будто перехватывая инициативу в разговоре все равно что поводок послушной шавки.
— Вам тоже следовало бы стараться лучше, — говорит он все тем же небрежным тоном и смотрит прямо в глаза. — Не подтасовывать факты в своих псевдонаучных работах. Не забивать их пропагандой политических взглядов. Может, тогда бы преподавали в каком-нибудь престижном университете или хотя бы остались в том, откуда вас вежливо попросили, потому что никакой исторической кафедре не хочется иметь в своих рядах шута, развлекающего научное сообщество.
Он все-таки позволяет себе едва уловимую тень торжествующей ухмылки. По аудитории прокатывается удивленно-одобрительный шепоток, но на самом деле в словах Вергилия нет ничего особенного. Сказанное — никакой не секрет, работы мистера Ричардса есть в относительно свободном доступе, как и работы его коллег по цеху, в которых они критикуют писанину твидового пиджака. Статьи, комментарии, переписки в публичном поле — все это легко находится в Интернете, и самодовольному ублюдку по большому счету просто не повезло, что у Вергилия как-то раз выдался свободный вечер после очередного идиотского эссе.
Однако маленькие глазки сверкают таким гневом, будто все его грязное белье вдруг вытащили наружу. Он как будто пытается взглядом обратить Вергилия в глыбу льда, но Вергилий вообще-то сам холоднее арктических пустошей. И взгляд, разумеется, не отводит.
Он каждый день смотрит в уродливые рожи тех, кто притворяется людьми, и злость мистера Ричардса даже не вызывает ответной вспышки адреналина в крови.
— Прежде чем рассуждать о моей компетенции, — пиджак наконец определяется с реакцией и цедит слова, едва размыкая губы, — сначала получите профильное образование, напишите сами что-нибудь достойное, поработайте в сфере преподавания хотя бы лет десять. И вот тогда мы с вами уже будем о чем-то говорить.
Вергилий только чудом не закатывает глаза: аргумент «добейся» — едва ли не самый жалкий из возможных. Кто там буквально несколько минут назад говорил про «слабую аргументацию» в его работе?..
На самом деле ему бы остановиться: не копать собственным языком себе яму, не нарываться на проблемы и не встревать в совершенно бессмысленный скандал. Но он не может: слова «старайся лучше» впиваются глубоко, и внутренне он мечется как раненый зверь. Дело даже не в истории, не в эссе и уж точно не в самом мистере Ричардсе — это что-то совершенно иное. Как будто Вергилий, который всегда добивался успеха во всем, чувствует — нет, знает! — каково это — быть на втором месте. Как будто есть кто-то не просто равный ему, а кого не получалось превзойти.
Из запечатанного куска памяти просачивается странная детская обида, злость накладывается на злость, и Вергилий отвечает несколько более раздраженно, чем ему бы хотелось:
— С какой стати я должен тратить на это время? К тому же, это не мои выводы — они сделаны, вне всякого сомнения, компетентными людьми. Признаться, я даже озадачен, что специалист, — он издает короткий многозначительный смешок, — такого уровня делает в такой школе. Неужели, — Вергилий тонко улыбается, а его голос звучит слаще меда, — все дело в личных связях или симпатиях?
Откровенный блеф: по-настоящему грязных сведений на мистера Ричардса у него нет. Ни порочащих слухов, ни даже сколько бы то ни было интересных ученических баек — ничего. Но это неважно: гниль за душой есть у каждого, и главное — создать видимость, что ты можешь до неё добраться.
И это срабатывает. Мистер Ричардс багровеет лицом, и Вергилий с долей удивления отмечает: разузнать на досуге, с кем тот трахается или кто из руководства ходит у него в должниках. Не то чтобы ему очень интересно, разумеется — просто очередная маленькая тайна в его копилку.
— Собирайте вещи, — голос, раздающийся из дрожащих от раздражения губ, тоже дрожит, — и вон из класса. Следующий наш разговор о компетенциях мы проведем в присутствии директора.
Вергилий расслабленно улыбается и, не споря, подхватывает сумку. В конце концов, он получил, что хотел — от него отстали — и без разницы, каким способом. К дверям он шагает неспешно, с высоко поднятой головой и под все те же восхищенные шепотки — мистера Ричардса здесь не любят, вот только перечить обычно не осмеливаются.
Между лопаток ввинчивается взгляд, полный ненависти, и вместе с тем — облегчения с привкусом победы. Вергилий усмехается и думает: нет, ублюдок, последнее слово в этом разговоре останется не за тобой.
Уже взявшись за ручку, он поворачивается, церемонно склоняет голову и с откровенной насмешкой произносит:
— На вашем месте я бы не стал беспокоить директора, иначе вопросы о вашей компетенции могут появиться не только у меня. И спасибо, что отпустили пораньше.
Закрывшаяся за ним дверь звучит как последний аккорд в этой пьесе.
Спускаясь по ступенькам крыльца, Вергилий накидывает пальто поверх форменного пиджака и чуть ослабляет галстук. Прохладный воздух тут же проникает под рубашку и помогает остыть. Уже через пару минут мелочное и злорадное торжество сменяется досадой. Он машинально придумывает речь для директора (простите, мне не стоило, очень сожалею, совсем потерял голову от грядущих экзаменов) и пару слов для родителей, если те получат письмо или вызов в школу. Все эти трепыхания уже заранее утомляют его, потому что раскаяния в нем — ни капли, а только лишь раздражение, что он, не совладав с эмоциями, влез в проблемы. Несерьезные, конечно — серьезных мистер Ричардс доставить ему не в силах. До экзаменов всего ничего, и испоганить аттестат тот просто не успеет. А если попытается, то Вергилий действительно пойдет к директору. И нет никаких сомнений, на чью сторону встанет школа, заинтересованная в собственном престиже, репутации и в громких именах среди списка выпускников.
На самом деле давно нужно было взять все в свои руки, раз остальные молчат, и осадить подонка.
Вергилий чувствует себя абсолютно неуязвимым. И вместе с тем — уязвленным. Непонятно откуда взявшаяся фантомная обида все ещё царапает душу. Он старается ухватиться за неё, вытянуть из памяти хоть что-то, но та больше не отзывается. Не помогает ни анализ, ни поиск по ключевым словам, ни даже разглядывание красно-коричневого фасада здания, на который он пялился из окна. Где-то на периферии сознания мелькает образ темноволосого мальчишки, но тут же растворяется как капля чернил в огромном озере.
Солнце блестит в редких лужах, ласкает лицо теплыми лучами и отражается в стеклах. Все то время, пока Вергилий идет по дорожке, ветер мягко ерошит волосы, а над его головой кружит чайка. Она истошно кричит, дерет слух своими визгами как голосящая под окном сигнализация. Поэтому, когда та все-таки приземляется на фонарный столб, он, оглядевшись, выпускает в ее сторону призрачный клинок.
И промахивается.
Перепуганная птица уносится прочь, затихая в отдалении. Вергилий долго смотрит ей вслед, скользит взглядом по черепичным крышам на фоне голубого неба, а затем усмехается.
Пожалуй, в чем-то ему действительно стоит стараться лучше. Но только ради того, чтобы стать совершенной версией самого себя.
***
Последствия дерзкой выходки на истории догоняют Вергилия через несколько дней весьма неожиданным образом. Это не суровая рука наказания, которая за шиворот тащит его на директорский ковер, не донесение родителям и даже не нравоучительный выговор от самого мистера Ричардса. Это одноклассник Дэвид, который караулит его после факультативных занятий в компьютерном классе.
Вергилий идёт на парковку, рассеяно поигрывая ключами: планирует остаток вечера, думает заехать перекусить по пути домой. В школе действует система пансиона, но проживание в кампусе — возможность, а не обязанность. И он от неё отказался сразу, потому что собственная постель в собственной комнате привлекает куда сильнее, чем сомнительная радость причастности к «большой дружной семье». К тому же по-викториански строгие корпуса, пронзающие небо острыми шпилями и зубцами на крышах, скрывают отнюдь не викторианские нравы. Но даже будь у Вергилия желание тратить жизнь на пьянки и беспорядочный секс, он бы вряд ли занимался этим здесь.
В конце концов, у него полно дел, большая часть из которых — не для посторонних глаз.
На Дэвида он натыкается почти у самой ограды и поначалу не реагирует на требовательный оклик:
— Эй, ты!
Вергилию даже в голову не приходит, что это может относиться к нему, поэтому он просто идет дальше, позвякивая ключами. И останавливается только в ответ на более конкретное:
— Урод белобрысый!
Дэвид подходит к нему почти вплотную: от злости у него ходят желваки, ноздри раздуваются, а сам он явно пытается давить габаритами как животное. Пустое — Вергилий не уступает ему в ширине плеч, хотя и не носится по баскетбольной площадке каждый день (впрочем, едва ли заурядный баскетболист потянул бы его тренировки), а дюйм-полтора разницы в росте за разницу можно и не считать.
Ямато тревожно зудит между лопаток, реагируя даже не на угрозу, а на её призрачный фантом. Однако сам Вергилий спокоен и молча ждет, когда ему наконец пояснят, в чем дело.
— Какого черта ты разозлил Ричардса? — выпаливает тот, и Вергилий удивляется.
Эпизод на уроке истории он уже успел выкинуть из головы — не забыть, конечно, а просто смести на обочину памяти как мусор. Наказания так и не последовало — возможно, мистер Ричардс послушал совета и не стал раздувать скандал, а, может, Вергилия просто решили не трогать, закрыв глаза на его первый (и, вероятно, последний) проступок за все время обучения. Причины на самом деле были неважны, а досадный инцидент просто задвинулся сознанием куда подальше. И вот теперь оказывается, что какие-то последствия у него все-таки будут.
Надо же.
— А что не так? — Вергилий пожимает плечами.
— Этот ублюдок из-за тебя устроил нам тест!
И нет никаких сомнений, кто именно получил за него неудовлетворительную оценку. Все встает на свои места, и Вергилий честно пытается найти в себе хоть толику сожаления, что за его маленький бунт пришлось расплачиваться другим, но не находит ни грана. Ему откровенно плевать, к тому же те, для кого история действительно важна, и так накануне экзаменов готовы к тестам в любое время дня и ночи. А бездари вроде Дэвида все равно обречены на провал: слишком ограниченные, чтобы выезжать за счет природного ума и интуиции, и слишком слабовольные, чтобы добиваться всего трудом и дисциплиной. Баскетболист из него был такой же: с хорошими физическими данными, но не способный преодолеть собственный потолок, который пробивается только талантом или тяжелой работой.
Серая, серая посредственность, привыкшая обвинять в своих неудачах окружающих.
— То, что ты его завалил — это не моя проблема, — холодно отвечает Вергилий. — Дай пройти.
Он делает шаг в сторону, надеясь, что разговор окончен, но Дэвид шагает следом.
— Если из-за этого итоговый балл у меня в аттестате будет ниже… Я тебя прикончу, блядь!
Вергилий медленно выдыхает: по натуре он сдержан и терпелив, но терпеть идиотов у него получается хуже всего. Он искренне не понимает, почему должен все это выслушивать, почему должен служить громоотводом для чужой злости и почему должен снова тратить время на ерунду, до которой ему нет дела. Внутри разгорается пламя — то самое, энергию которого он обычно тратит на тренировки или взлом чужих цифровых тайн. Но прямо сейчас сложно найти ему другое применение, кроме как кого-нибудь в нем сжечь. Вполне конкретная жертва задирает подбородок, тяжело дышит, выпячивая грудь вперед — буквально напрашивается на то, чтобы её подвесили на собственных кишках прямо над главным входом. Ямато вновь дрожит, звенит внутри, но теперь от того, что жаждет материализоваться в руке и дать себе волю. Поэтому Вергилий отвечает все ещё хладнокровно, но уже без особого желания погасить конфликт:
— Если твой балл настолько шаткий, что зависит от одного паршивого теста, то ты его явно не заслуживаешь.
От этой фразы Дэвид вспыхивает: срывается на крик, подается бешеным быком вперед. Он явно настроен серьезно, а вот Вергилию почти смешно — он чувствует себя титаном, у ног которого копошится вошь.
— Думаешь, раз с тебя преподы пылинки сдувают, то ты и перед остальными выебываться можешь?! Да я тебя размажу прямо вот по этой стене!
Вергилий не имеет ни малейшего понятия, как скоро Дэвид перейдет от угроз к действиям и перейдет ли вообще. Да и, в общем, это его уже не волнует. Он тратит пару секунд на то, чтобы убедиться, что рядом никого нет, и просто бьет первым. Резко, но вполсилы и без особого замаха: убивать придурка не входит в его планы — зачем ему возня с трупом?
Перчатку на правой руке окрашивает красным, костяшки сладко гудят от удара. Дэвид, не успевающий среагировать, инстинктивно хватается за нос: кровь стекает на его губы и подбородок, пачкает рукав пиджака, но на черной ткани этого почти не видно.
Металлический запах щекочет обоняние, и Вергилий не совсем уверен, что в этом есть что-то… Человеческое.
Вторым ударом он бьет под дых, третьим — опрокидывает сгибающееся тело на землю. Лениво запускает руки в карманы брюк, напрочь забывая про испачканную перчатку, и наступает Дэвиду ногой на солнечное сплетение, когда тот пытается подняться. Для того, чтобы сломать ребра, хватит и обычной человеческой силы, а в Вергилии её несоизмеримо больше. Он ещё не вполне понимает её природу, однако понимает прекрасно, что может размазать зарвавшегося кретина по асфальту как слизняка.
Но, разумеется, он того не стоит. Вергилию почти брезгливо, снова слегка досадно на собственную несдержанность и очень-очень скучно. Меряться силами с людьми — с обычными людьми, не такими, как он — не имеет смысла. Поэтому он равнодушно тянет:
— Дэвид, если ты думаешь, что твои проблемы с учебой хоть как-то меня касаются, то ты ошибаешься.
— Пошел ты! — тот дергается, и Вергилий давит каблуком ботинка сильнее, пригвождая к земле. — Об этом узнают, ублюдок!
Ну нет, это просто нелепо: самонадеянный болван буквально сам сделал все, чтобы их приватная встреча осталась таковой. Подкараулил в вечерние часы, когда большинство либо разъехалось по домам, либо разбрелось по общежитиям; выбрал идеальное место, которое от чужого внимания с одной стороны скрывала кирпичная стена, а с другой — стена из бирючины. Пришел один, в конце концов — наверняка побоялся, что кто-нибудь все равно растреплет.
Поэтому Вергилий откровенно смеется ему в лицо:
— И кто же? Сам расскажешь своей команде, что ты не способен держать удар «компьютерной крысы»?
В сфере отношений с одноклассниками у него идеальный баланс: на каждый День Святого Валентина ему причитается своя порция открыток-сердечек, а на каждое достижение — ворох завистливых оскорблений в спину. Ни первое, ни второе не имеет значения для Вергилия, однако ему забавно наблюдать, как вытягивается лицо Дэвида, будто его поймали на горячем.
О, сверхъестественно чуткий слух прекрасно улавливает то, что говорят о его обладателе за глаза.
— Или ты хочешь нажаловаться, не знаю, директору? — продолжает он. — Можешь попытаться, конечно, но здесь только ты и я — даже камер нет. Попробуй докажи, что это я тебя отделал.
Дэвид молча сопит разбитым носом, и внутренний запал Вергилия мгновенно угасает. Он окончательно теряет интерес к этой нелепой и ненужной односторонней драке, опять злится на себя и на то, что его безупречная выдержка все-таки иногда дает осечки, возвращает самообладание и говорит уже сухо и деловито:
— У нас нет причин конфликтовать, Дэвид. Через пару месяцев мы разойдемся и, смею надеяться, больше никогда не встретимся, — он убирает ногу с чужой груди, оставляя на светлой рубашке след от ботинка. — Однако ты, конечно, можешь рискнуть и встретить меня здесь завтра снова. Но предупреждаю: одним разбитым носом ты не отделаешься. Подумай, — Вергилий прищуривается и чуть понижает голос, — стоит ли это твоего драгоценного баскетбола? Я слышал, после травмы суставов возвращаются далеко не все.
Угроза звучит сильно, громко, но в действительности — это просто формальность. Вергилий конечно же не станет делать ничего подобного — во-первых, ему не хочется в это ввязываться, а, во-вторых, Дэвид, наверное, все-таки не заслуживает, чтобы его по-настоящему искалечили за один лишь длинный язык.
Но ведь в угрозе главное — убедить оппонента, что ты на самом деле можешь привести её в действие. И, судя по перекошенному от боли чужому лицу, у Вергилия это получается.
Дэвид поднимается медленно, пошатываясь, вытирает кровь из-под носа, отступает на шаг и выплевывает:
— Не надейся, что я это забуду.
— Напротив, — Вергилий пожимает плечами, — я надеюсь, что ты это запомнишь очень хорошо. Доброго вечера, — он кивает так, будто они только что вели всего лишь непринужденную беседу о погоде, а затем уходит прочь, не оглядываясь.
В машине он первым делом стаскивает выпачканные кровью перчатки и заменяет их новыми из бардачка. Не спешит заводить двигатель, барабанит пальцами по рулю и, хмурясь, препарирует собственные эмоции аналитическим скальпелем.
Радости он не чувствует. Удовлетворения — тоже. О каком удовлетворении может идти речь, когда противник настолько слабее него? Машинально только отмечает, что добиваться желаемого грубой силой — не совсем его метод, но он ему вполне по вкусу, особенно, когда не хочется тратить время и слова.
И все же случившиеся не оставляет его полностью равнодушным. Дело не в Дэвиде, разумеется — на его здоровье и судьбу Вергилию наплевать абсолютно. Как и в случае с мистером Ричардсом — это что-то совершенно иное.
Не двигаясь с места, он сидит за рулем долго, очень долго. Закатное солнце выползает из-за крыши и красным шаром светит справа. В салоне пахнет нагревшейся кожей, пылью и чем-то неуловимо-автомобильным. Черную ткань формы ощутимо припекает, но Вергилий едва обращает на это внимание. Он ворочает свои чувства и воспоминания осторожно, как неустойчивые камни в штольне — боится вновь упустить момент. Шарит пальцами в мутной воде, пропускает через них речной ил, отделяет зерна от плевел и отбрасывает шелуху в сторону.
Наконец, когда солнце скрывается уже за другой крышей, ему все же удается ухватить эфемерный призрак прошлого.
Ощущение, что это он лежит на земле, а кто-то другой смотрит на него сверху. У фигуры нет лица, зато есть смуглая ладонь, которая помогает подняться. Образ такой яркий, такой живой, что слепит.
Вергилий зажмуривается, надежно отпечатывает изображение в своем сознании и вновь прислушивается к себе. Тщетно — сегодняшний сеанс извлечения информации закончен, и больше вытащить ничего не удастся. На всякий случай он выжидает ещё немного, а затем наконец заводит машину.
Выворачивая с парковки, он опять чувствует переполняющее его волнение — на сей раз азартное и шипучее, как цитрусовая газировка. И улыбается своему отражению в зеркале.
Потому что, раз он легко взламывает базы данных, значит, и собственную память ему взломать по силам.