Archive of Our Own

Данте просыпается в тревоге. Это не сенсация, не что-то из ряда вон выходящее, но это проблема. Его чутье навроде легендарного паучьего: чувство опасности, которое скручивает нервы в узел, ерошит волосы на коже дыханием подкрадывающегося пиздеца, мигает красной сигнальной лампой в подсознании, но не говорит, что именно случится, где и когда — разбирайся, мол, сам. И, пожалуй, Данте даже рад, что среди его и без того однозначно нечеловеческих способностей нет видений будущего.

У него и в настоящем достаточно поводов, чтобы однажды съехать с катушек.

Он, не глядя, нашаривает лежащие рядом пистолеты, чувствует успокаивающую тяжесть холодного метала в руках и только потом открывает глаза.

Реальность встречает его знакомой обшивкой трейлера и бледным светом из окна на его потолке, что само по себе уже неплохо — по крайней мере, он проснулся там же, где и заснул. Снаружи гулко барабанит дождь, от чего весь трейлер звенит как пустая жестянка, и Данте напряженно вслушивается в звук капель, пытается разобрать демонический рык или лязг оружия. Но дождь остается просто дождем, и он медленно выдыхает.

Что бы ему ни почудилось сквозь сон, это происходит не прямо сейчас, не сию секунду, а, значит, у него есть время хотя бы встать и одеться.

Впрочем, встает он все равно не сразу. Некоторое время просто валяется в кровати — последний раз, когда он вставал и ложился по команде надзирателей, был уже довольно давно, но ленивое ничегонеделанье в постели все равно ценит как маленькую роскошь. К тому же под звуки дождя сворачиваться клубком в одеяле особенно тепло и уютно. Поэтому Данте откладывает пистолеты и сгребает к себе вторую подушку, мнет её, разглядывает скатывающиеся по стеклам капли, улавливает, как сквозь дождь шумят волны, плещущие о пирс. Он чувствует себя мелким зверьком, который укрылся от непогоды в картонной коробке посреди свалки, имя которой — Лимбо-Сити. Его убежище хрупкое, ненадежное — от демонов не спрячет ни тонкий металл корпуса, ни тем более одеяло, даже если накрыться им с головой. Но прямо сейчас ему… Ну, нормально — вполне неплохо даже, если отбросить панический зуд на краю сознания.

Дождь усиливается, стучит громко и часто, будто небо дает залп из пушек с водяной картечью, и Данте, утыкаясь носом в подушку, закрывает глаза.

Его хватает минут на двадцать, а потом нарастающая тревога все-таки вынуждает сесть. Он обескураженно вздыхает, немного разминает шею и плечи пальцами и долго пялится на склонившуюся над ним золотую фигуру ангела с простертыми руками.

Статуэтка-светильник ему нравится: она красивая, у неё ядовито-розовый неоновый нимб, который изрядно оживляет серо-черное нутро трейлера, а воскресать после пьянки с крыльями за спиной — очень символично и эффектно.

— Ну, доброе утро, — кивает он одухотворенному пластиковому лицу, в котором запечатлелась вся скорбь и сострадание этого мира.

Впрочем, утро сегодня у него очень условное. На часах начало шестого, за окном сгущаются первые сумерки, а горящий огнями парк аттракционов сквозь рябь капель кажется разноцветной стеклянной мозаикой. Но рабочий день Данте начинается отнюдь не в восемь утра (скорее уж во столько он может закончиться), поэтому гребаное беспокойство — однозначно не от того, что он проспал. Он отгибает хрустящие в пальцах металлические жалюзи, на всякий случай убеждается, что снаружи — привычная серость города, а не кислотный трип Лимбо, и нехотя встает с кровати.

Пол трейлера грязный и до ужаса холодный.

Нервозность вынуждает метаться туда-сюда бешеной птицей в узкой клетке. Он быстро одевается, чистит зубы, матерясь, стирает со щеки кровь от бритвы (полный ебаный пиздец, потому что обычно руки у него не дрожат даже в том состоянии, когда подсчитать количество собственных пистолетов уже кажется непосильной задачей) и наконец ставит чайник.

Где-то между поисками относительно чистой чашки и выуживанием банки кофе из шкафа он чувствует на себе чей-то взгляд.

Голодный, жадный и запредельно злой. Так смотрят на тушу, которую готовятся разделать — мертвое мясо, ждущее своей очереди на мясницком крюке.

Желание оглянуться жжет как раскаленное железо, но Данте терпит, держит себя в руках: он точно один в трейлере, и единственная, кто может на него здесь смотреть — это статуя ангела, да и та замерла с опущенной вниз головой. Поэтому он просто показывает пространству средний палец — черта с два он сгорит от собственной паранойи.

Снаружи будто бы раздаются шаги. Данте не уверен, что это не обманка дождя, и что он сам апофенически не ищет в его шуме опасность, однако звук словно огибает трейлер, облизывает его царапающими когтями и скребется в дверь. Негромко, даже деликатно — как опоздавший на урок ученик, который боится гнева учителя.

Данте стискивает зубы, по-прежнему не оборачивается и заставляет себя налить кипяток в бледно-желтую чашку с ободком кофейного развода изнутри.

Все это херня. Он все ещё не в Лимбо, и если оттуда за ним действительно следят чьи-то хищные глаза, то, во-первых, их обладатель может сходить на хуй, а, во-вторых, он уж точно не позволит довести себя до истерики.

Подхватив чашку, он включает телевизор и забирается обратно на постель. Прямо в ботинках. Чистота простыней — последнее, что его будет волновать, если реальность все-таки пойдет по пизде, а Лимбо выкинет его в толпу голодных демонов. К тому же их все равно пора менять — количество пятен разнообразного происхождения уже вплотную подошло к порогу брезгливости Данте.

Он щелкает по каналам: новости, спорт, новости, сериал, ещё сериал, мультики, какая-то мистическая хрень с гороскопами и гаданиями по картам… Данте пялится стеклянным взглядом в экран и не может сосредоточиться ни на чем. Дурное предчувствие дерет по нервам ржавой циркулярной пилой, и нервы визжат от этого как сталь под зубьями. Хуже всего то, что оно не дает никаких указаний: лучше бежать отсюда куда подальше или остаться и не дергаться?

Кто бы подсказал.

Сжимая в одной руке пульт, а в другой — пистолет, Данте выбирает второе. Трейлер дает хотя бы призрачную иллюзию безопасности — ложную, само собой, но чувство все равно очень манящее, почти по-детски уютное. Вроде возможности объявить, что ты «в домике» при игре в догонялки.

В конце концов он немного расслабляется: не потому, что тревога ушла, а потому, что быть на взводе и держать палец на спусковом крючке — слишком напряжно и тяжело. Он все ещё натянут как леска, которая вот-вот лопнет, все ещё вскидывается на каждый звук, который мерещится в дожде, но по крайней мере ему удается вникнуть в простой как дважды-два боевик по одному из каналов. Он включает его где-то ближе к середине, но сюжет настолько незамысловатый, что Данте может с легкостью угадать не только, как он начинался, но и как закончится.

Здоровенный крутой парень с одной руки лихо отстреливает противников из до карикатурности огромного «Орла» и даже не получает вывих запястья от отдачи, которая должна оставаться от такой пушки. Данте в этом толк знает — его девочки в своей основе тоже «орлицы», вот только каждое их перышко доработано вручную.

Пальцы ласково перебирают испещренные узорами рукоятки, пока герой на экране обжимается с роскошной брюнеткой в коже. Данте тоже любит кожу — с кожаных плащей и курток проще смывать кровь и демоническую слизь.

По стеклу трейлера раздается скрип, будто кто-то ведёт по нему гвоздем. Данте вздрагивает, бросает короткий взгляд на окно, за которым — все тот же пляшущий огнями парк аттракционов, и принуждает себя вновь уставиться в телевизор.

Оставленный на прикроватном столике кофе успел остыть, и Данте кажется, что на вкус он ничем не лучше дождевой воды.

На экране начинается головокружительная погоня. Полицейские машины сталкиваются друг с другом, красочно взрываются, переворачиваются, горят, а визг шин на какое-то время позволяет не обращать внимания на шорохи и скрежет где-то под днищем трейлера. Данте упрямо держится, чуть раскачиваясь вперед-назад, и монотонно повторяет про себя как мантру, что все нормально. Нет, конечно, он знает, что нихуя не нормально, но он не доставит демонической падали удовольствия смотреть, как он в ужасе забьется под стол с мечом наголо. Он будет вести себя как обычно — ну, почти — и если уебкам так охота поиграть, то пусть выходят в открытую, а не шуршат по углам.

При условии, конечно, что Данте всё-таки не сходит с ума, а все эти звуки — не воображение.

Герой на экране с залитым кровью лицом скачет по обвалившимся перекрытиям в каких-то промышленных развалинах. Он вжимается лопатками в голые бетонные стены, шарахается от любой тени и держит под прицелом каждую подозрительную щель. Однако эта осторожность не уберегает его от шальной пули в правый бок. Данте машинально морщится и трет собственные ребра: ловить пули больно, он знает наверняка. Однажды свинцовая дрянь прилетела ему прямо в затылок, но вместо дарования быстрой смерти лишь взболтала серое вещество и выписала пару часов глубокой отключки. Не то чтобы он так рвется на тот свет, но собственная условная бессмертность порождает слишком много вопросов: откуда она? зачем? что скрывается в его прошлом, которое он не помнит?

Кто он вообще такой?

Данте.

Собственное имя, произнесённое свистящим шепотом, заставляет буквально подскочить на кровати. Следом раздается сухой смех, от которого волосы встают дыбом, и слышится несколько голосов, сливающихся в единую какофонию.

И эти голоса определенно не в голове. Данте не сумасшедший, как бы его ни пытались убедить в обратном, и он точно знает, что все кошмары реальны и хотят его смерти.

Он сжимает в руках пистолеты и беспокойно оглядывается по сторонам. В трейлере по-прежнему пусто, но он слышит белый шум с треском статики на фоне, а в нем — все те же голоса. Они скачут от женских к мужским, от высоких — к низким, срываются, накладываются друг на друга, а сквозь этот нестройный хор отчётливо скользит все то же:

Дантедантедантеданте...

Хочется зажать уши, заорать — перебить ебаный шепот, который склизким червем пробирается в мозг, но вместо этого Данте поднимает пистолеты на вытянутых руках и направляет их поочередно во все углы трейлера.

— Выходи, блядь! — рявкает он и в самом деле чувствует себя почти психом. Потому что орать на воздух и держать его на прицеле — это что-то за пределами адекватного.

Естественно, никто на его окрик выходить не торопится. В трейлере по-прежнему пусто, по-прежнему снаружи барабанит дождь, по-прежнему гудит боевик в телевизоре, по-прежнему молчаливо смотрит ангел на своего подопечного грешника на грани психоза. Данте почти трясет от близости какой-то твари, которая все ещё не желает показывать свою рожу, сердце разгоняется, экстренно качает кровь в мышцы, а между лопаток Мятежник воет волком и просится в руку. Он мысленно шепчет извинения мечу, но в трейлере им толком даже не размахнуться. Надо было рвать когти отсюда в одном ебаном одеяле, а не сидеть как жук в спичечном коробке, надеясь, что все-таки не вытряхнут.

Голоса хохочут, кричат, плачут и требуют. Данте силится определить источник, на всякий случай медленно отступает к двери, обшаривает взглядом каждую нишу. А затем его взгляд вдруг цепляется за красный прямоугольник на стене, и все резко становится чуть более понятным.

Радиоприемник. Даже если Данте когда-то и знал о его существовании, то давным-давно забыл, и наверняка в отместку сучья дрянь решила напомнить о себе именно сейчас.

Из динамика доносятся обрывки эфиров, частоты скачут, сменяют друг друга, первые ноты пианино обрываются назойливым битом, реклама не договаривает даже название гипермаркета, а мрачный диктор пытается начать сводку новостей, но все его начинания сносит ураганом помех. Данте с ненавистью смотрит на старомодный пластиковый корпус, жалея, что не может расплавить чертову штуковину взглядом, успокаивается на пару секунд, даже опускает пистолеты.

А потом резко отшатывается прочь и вскидывает их снова, оглушенный осознанием.

Радиоприемник выключен.

Как идиот Данте таращится на короткий шнур, свисающий вниз белой змей с головой-вилкой, и мысленно проговаривает очевидное ещё раз.

Радиоприемник выключен. И радиоприемник работает.

Дантедантедантеданте!

Динамик смеется булькающим смехом ему в лицо, продолжает шептать его имя поверх эфиров — глумится, издевается, торжествует. Невидимый насмешник скребется изнури как пойманная крыса, и пластиковая решетка исторгает из себя тягучие капли черной жижи.

Обшивка трейлера отстает хлопьями, телевизор позади шипит серой крошкой помех, контрастность огней за окном резко выкручивают до максимума, а на потолке загораются белые дрожащие буквы, складываясь в лаконичное «СМЕРТЬ».

Лимбо дышит Данте в затылок и лижет своим слизким слюнявым языком его шею. Частоты в приемнике скачут как бешеные, голоса ревут так громко, что кажется будто его голова — и есть тот самый приемник со сломанной антенной, который не может зафиксироваться ни на одной станции. Перед глазами все рябит, размывается — ткань реальности лезет истлевшими нитками, и из нутра мироздания сочится едкий гной.

— Выходи, сука! — орет Данте снова. — Или проваливай, блядь, к хуям!

Голос почти срывается в конце — от нервозности и от отчаяния. Херово чутье фиксирует демонов, которые взбудоражено шевелятся поблизости — ещё бы, их любимая игрушка вот-вот свалится в их лапы! — но это не те. Тварь, которая крючьями пытается втащить его в свой мир, все ещё будто бы сидит в приемнике, и у Данте нет ни малейшего желания застревать в Лимбо на несколько суток, чтобы её выслеживать.

В ярости он срывает проклятый приемник со стены и разламывает его на кусочки голыми руками. На пол сыплются обломки деталей, но смех просто продолжает хрипеть в оборванных проводках и потрескавшихся микросхемах, и тогда Данте решает проблему более радикально.

С грудой искореженного пластика в охапку он буквально вываливается из трейлера на улицу — прямо под холодный ливень. Кажется, пугает до полусмерти парочку, которая решила, что стоять под одним зонтом на пирсе — это дохуя романтично. Отчаянно цепляется за ускользающую из-под ног действительность, пытается не замечать на периферии оскаленные пасти, готовые вгрызться в плоть как только воронка Лимбо засосет его окончательно, с трудом преодолевает расстояние от двери до ограждения и со всей силы зашвыривает то, что осталось от приемника, в море.

Серые волны мгновенно съедают обломки, поганый смех наконец стихает, и все вокруг перестает разваливаться на части. Асфальт не трескается и не проваливается в небытие, металлические перила не стремятся выгнуться дугой, и даже пляска из неоновых огней парка сходит на нет. Данте медленно выдыхает и закрывает глаза, давая внутренней тревоге снизиться до приемлемой отметки, и в то же время прекрасно понимая, что это далеко не конец — скорее, просто победа в первом раунде, и демона все равно придется убить.

Руки вытаскивают из кармана джинсов пачку сигарет, щелкают зажигалкой. Мысль о том, что курить под проливным дождем — идея максимально хуевая и тупая, приходит с запозданием, но Данте даже не удивляется. У него, блядь, сегодня явно день хуевых идей, самая хуевая из которых — остаться в трейлере.

Каким-то чудом сигарету все же удается зажечь, и Данте, опираясь локтями об ограждение, наскоро тянет дым, пока случайная капля её не погасила. Майка быстро промокает насквозь, липнет к спине как целлофановая пленка, по плечам текут тоненькие ручейки. Где-то справа слитной фигурой все ещё маячит парочка под зонтом, и до напряженного слуха долетает: «Ненормальный какой-то».

Данте фыркает дымом, а потом не сдерживается и натурально ржет на адреналиновом откате.

— Полный отморозок, честно говоря! — радостно заверяет он парочку и продолжает хохотать им вслед, пока те спешно сваливают куда подальше.

Смех все ещё распирает грудную клетку, когда Данте хлопает дверью трейлера и прямо на пороге стаскивает вымокшую майку.

Вот только на самом деле ему нихера не весело.

Вибрация клуба похожа шум завода: биты напоминают монотонную долбёжку механизмов, в треках то и дело будто бы взвизгивают станки, а бас гудит как трубопровод с газом.

Тот, кто додумался назвать заведение «Цех №5» и тем самым выгодно обыграть его расположение в ебаной индустриальной дыре на востоке города, однозначно гений.

В подсобном помещении музыка не орет как в главном зале, зато здесь так же душно и так же тесно, потому что каморка явно не рассчитана на пятерых. Вместо стробоскопов тут две тусклые лампочки в потолочном светильнике, вместо арахиса в вазочке — горсти патронов, а вместо дым-машины — три сигареты, одна из которых принадлежит Данте. Он курит, лениво развалившись в потертом кресле, и слушает, как шлепают карты о выщербленный стол.

— Может, все же с нами, а? — звучит из сигаретной пелены.

— Ты мне ещё за прошлую игру должен, Робби, — тянет Данте, подаётся вперёд и стряхивает пепел в квадратную пепельницу.

— Так дай мне отыграться!

— Бабки гони сначала, а потом отыгрывайся сколько влезет.

— Ну что ты за подонок!..

Данте смеётся и вновь откидывается на спинку кресла.

Играть на деньги ему на самом деле скучно: ни у кого из присутствующих их не водится столько, чтобы азартно просаживать тысячи и сотни тысяч, так что карточный долг — скорее дело чести, и обычно он укладывается в двух- а иногда — в трехзначную сумму. Другое дело — играть на желание. Это куда веселее, сразу вносит разнообразие в вечерний досуг, но парни научены горьким опытом, поэтому не поведутся.

Воображение у Данте богатое, а ему самому не слабо в этой жизни уже, наверное, нихуя.

Карты ложатся на стол рубашкой вверх. Он разглядывает причудливое переплетение синих вензелей на черном и почему-то думает о витражах в одной из городских церквей и каменных статуях в молчаливых катакомбах.

Сигарета догорает до фильтра, и от нечего делать Данте поджигает новую.

На самом деле ему не обязательно находиться здесь сегодня: не его черед сидеть на стрёме, чтобы по звонку срываться куда прикажут и объяснять доступно, выбивать зубы или без лишних разговоров пускать пулю в лоб — все зависит от повестки дня. Понятное дело, звонок может поступить вообще когда угодно, и всем абсолютно поебать спишь ли ты, трахаешся ли с девчонкой или лежишь одной ногой в могиле. Такие правила — настоящий, мать его, ненормированный график. Однако у Данте сегодня вроде выходного, и он мог бы потратить его на что-нибудь типа хорошего секса или хорошей пиццы под хорошее кино.

Мог бы, но вместо этого сидит тут как ебаный работник месяца, который выперся не в свою смену, потому что собственный трейлер превратился в ловушку из издевательских голосов и сводящего с ума шёпота.

Дантедантедантеданте...

Лампочки под потолком мигают, электричество трещит, по стенам прокатывается черная волна, но этого, разумеется, никто не замечает.

Данте затягивается глубоко и смотрит только четко перед собой.

Ему не страшно, нет. Демоны для него слишком привычны, чтобы все ещё испытывать страх, да и то, что он до сих пор жив, внушает немного уверенности в себе и в своих силах. Но он до отчаянного не хочет оставаться один среди голосов и ждать, пока тварь, что его преследует, соизволит выползти на свет божий. Поэтому тянется к людям как растение — к солнцу, и плевать, что это «солнце» — четыре уебка, по которым плачет строгий режим. В конце концов, по Данте он тоже рыдает навзрыд, а парни за столом — живые, говорят живыми голосами, и в целом являются вполне сносной компанией. За ритмичным шлепаньем карт даже удается игнорировать блядский шепот.

Дантедантеданте...

— Данте! — резкий окрик заставляет дернуться и схватиться за пистолет. — Эй, уймись! Чего такой нервный — принял не то, что надо?

Данте расслабляется, опускает Айвори, и устало щиплет переносицу. Шепот не замолкает, дерет по изодранному сознанию наждаком, но приходится взять себя в руки:

— Ничего я не принимал, Редж. Просто спал херово.

Он не надеется, что сойдёт за вменяемого, и что беззубая отговорка прокатит, но пусть уж лучше все думают, что он чем-то ширанулся. Это здесь в порядке вещей, в то время как россказни про демонов — гарантированный билет в психушку. Спасибо, не надо, Данте там уже бывал — кормят хуево, матрас койки воняет так, будто до него на нем спали все бомжи Лимбо-Сити по очереди и гадили под себя, а среди персонала все те же демонические мрази, которые не против сожрать его на ужин.

Так что Данте держит язык за зубами, смотрит на Реджа тяжёлым взглядом, и тот понятливо отваливает. Славный малый, сообразительный, даже почти не мудак и по совместительству лидер их небольшого кружка по интересам. Лидерство, правда, в основном заключается в том, что он треплется с важными шишками по телефону, которые передают приказы ещё более важных шишек, которые в свою очередь болтаются на подсосе у совсем уж важных шишек. Данте — самый край этой длинной цепи, но взбираться по ее звеньям наверх он не планирует. Мог бы, конечно, при желании, но пока его единственное желание — чуть-чуть покоя хотя бы в том месте, которое он в данный момент называет домом.

Данте наконец поворачивает голову влево и видит официантку в форме, стилизованной под рабочую — на откровенный секс-наряд еще не тянет, однако вряд ли охрана труда хоть одного производства допускает голые колени и каблуки вместо ботинок. Но Данте нравится — особенно, как натягиваются серые подтяжки на груди, скрытой облегающей футболкой с названием клуба. Он пытается вспомнить имя девушки, которое как назло вылетело из головы, но бейдж с надписью «Милли» делает это за него.

— Я пиво принесла — будешь? — спрашивает она.

От нее из-под пленки клубных запахов пахнет цитрусовыми духами, и Данте нравятся они тоже. Милли в целом ему симпатична: «Цех №5» — не работа мечты, здесь клиенты слишком часто забывают, что можно смотреть, но не трогать (во всяком случае, без величайшего на то дозволения распорядителя клуба), так что официанткам изрядно достается. Но Милли держится хорошо — даже вроде не швыряется в слезах униформой после каждой смены.

— Давай, — охотно соглашается он, принимает одной рукой бутылку с холодными капельками на боках, а второй хватает Милли за запястье, видя, что она собирается уйти. — Эй, посиди с нами — без тебя там явно проживут десять минут.

Он тянет ее к себе, но не слишком настойчиво — боится сделать больно, потому что девичья ладонь кажется ему очень-очень хрупкой. Прищуривается и с легкой улыбкой едва уловимо касается губами кончиков пальцев — знает, что может себе это позволить и не получить по роже, они, в конце концов, во вполне приятельских отношениях. Не то чтобы он имеет на Милли какие-то конкретные планы — скорее ему просто приятно флиртовать с приятной девушкой, а приятных вещей в его жизни не так уж много.

Милли смеется и щелкает его по носу длинными ногтями:

— Прибереги свои финты для кого-нибудь другого, — она высвобождается из его хватки и забирает опустевший поднос, на котором приносила бутылки. — Не все такие бездельники, как ты — мне нужно работать.

И она уходит, оставляя за собой небольшой шлейф духов. Данте разочарованно вздыхает — парни, конечно, ничего, но коротать вечер в компании хорошенькой спутницы ему нравится больше.

Трек в общем зале сменяется на что-то действительно стоящее, и Данте прикладывается к бутылке, постукивая пальцем в такт по холодному стеклу.

— Кончай клеить официанток, — вдруг хмуро говорит Редж, тоже поднося свою бутылку ко рту.

— Ой, отъебись, — отмахивается Данте. — Если завидно — склей собственную. Хотя с твоей рожей это будет тяжело даже за деньги.

— Я серьезно: боссу может не понравиться. Или ты хочешь закончить как кретин Джейк и его подружка?

— Кретин Джейк решил, что может безнаказанно умыкнуть его танцующую звездочку и свалить в другой город. Чуешь разницу?

— Я-то чую. Главное, чтобы её чуяли другие, а то в следующий раз среди мусорных пакетов найдут твой безмозглый труп.

Данте хмыкает и молча делает глоток пива. Спорить дальше бессмысленно — вряд ли Редж поверит, насколько тяжело ему вышибить мозги. Слишком многие пытались, но как-то не преуспели: его мозги по-прежнему на месте, а желавшие его прикончить либо кормят червей, либо горят в аду — ну или что там демоны делают после смерти. К тому же мозги у него крепкие и легко чинятся после каждой передряги.

По привычке он цепляется за свой медальон, проигрывает алым камнем и задумчиво смотрит в клубящийся под лампой дым.

Комиксы и фильмы говорят, что хорошие парни при обнаружении у себя суперспособностей натягивают спандекс и идут защищать свой город от убийц, воров и мошенников. Данте — однозначно не хороший парень, раз прямо сейчас сидит с этими самыми убийцами, ворами и мошенниками за столом, являясь, в общем-то, одним из них. Собственный город ему до пизды, потому что насквозь гнилой Лимбо-Сити не заслуживает ни спасения, ни милосердия, ни сочувствия, так что метаться по его карнизам карающей немезидой он не собирается. К тому же спандекс — это убого, Данте предпочитает джинсы.

С другой стороны, идти по второму пути и пополнять ряды отъявленных злодеев ему тоже не хочется. На нем и так висит больше, чем он реально заслужил, и уж точно больше, чем сам бы желал, а издевательство над людьми не приносит ему удовольствия.

Для окончательного превращения в отбитую мразь ему недостает злого равнодушия, для желания геройствовать — альтруизма и веры хоть во что-нибудь. Поэтому он мечется между крайностями, не понимая толком, где его место, и пытается держаться хоть каких-то принципов, чтобы не утратить себя самого.

Иногда получается, а иногда — не очень.

Ну а для того, чтобы жить обычной жизнью ему, пожалуй, недостает смирения. Он слишком хорошо знает, в каком дерьме на самом деле плавает мир, а потому не может просто расслабиться и плыть по течению этих сточных вод. А даже если и пытается, то демоны всегда найдут способ напомнить о себе и в очередной раз пустить все под откос.

Поэтому Данте чувствует себя мятежной неприкаянной душой, которой нигде нет покоя. А ещё — невероятное родство с собственным мечом. Откуда бы ни взялся этот меч, имя у него подходящее.

Но вообще… Кто мечу это имя дал? Он сам? Кто-то другой? И почему имя он знает, а все остальное — нет?..

При попытке вспомнить в кору головного мозга будто бы впиваются раскаленные иглы. Изнутри черепа жжет, белое пламя полыхает где-то в глазницах, и Данте машинально хватается за лоб, стонет — кажется, вслух, потому что к нему тут же поворачиваются четыре головы — и вздрагивает всем телом, потому что затылок вновь покусывает уже доебавший шепот.

Дантедантедантеданте

На потолке вспыхивает надпись «УЖЕ БЛИЗКО», и свободная от бутылки рука тянется за пистолетом.

— Приятель, чем бы ты там ни закинулся, завязывай. И меняй дилера — он явно подсунул тебе какое-то дерьмо, — насмешливо тянет сученок Стив.

— Да не закидывался я ничем, блядь! Сказал же! — выплевывает он в ответ, лихорадочно шарит по комнате взглядом и ставит недопитую бутылку на стол.

Если тварь действительно где-то рядом, то лучше держать обе руки свободными.

— Да ладно, Данте, не горячись. Я же не твоя мамаша, чтобы тебя ругать. Хотя ты свою мамашу даже не знаешь, а? Могу ее понять — я бы тебя тоже в приют отвел и оставил там.

Шепот прокатывается по всем стенам, замирает где-то под потолком и в который раз растворяется бесследно. Лампочки снова несколько раз мигают, потрескивают и наконец успокаиваются. Лимбо вновь откатывается за порог, но Данте в напряжённом оцепенении ждёт ещё несколько секунд прежде, чем перевести взгляд на сученка Стива.

С сученком Стивом они на ножах. Не так, чтобы Данте всерьез собирался однажды послать родным его отрезанную башку почтой, но достаточно, чтобы пару раз врезать ушлепку по роже, после чего тот жрал неделю только куриный бульон. Правда, знакомство с его кулаками Стива ничему не научило, поэтому он продолжал мнить себя дохуя смелым и остроумным.

Большое заблуждение с его стороны.

— Зато твою мамашу весь Лимбо-Сити знает, — Данте возит за щекой языком и делает вполне однозначное движение ладонью.

То, как багровеет лицо Стива, заметно даже в тусклом свете желтых ламп. Ебаный маменькин сынок, ну надо же.

— Ебало сам закроешь или помочь? — он приподнимается из-за стола, задевает его край, от чего бутылки позвякивают.

Данте становится самую малость весело: он с деланной ленцой поднимает пистолет и направляет дуло прямо в чужой наморщенный лоб.

— Ну давай, помоги, если кишка не тонка, — усмехается он, оскалившись.

Кишка, разумеется, тонка, а потому Стив мгновенно дает по тормозам и сдувается:

— Пушку убери, конченный, блядь!

— С хуя ли? Я же конченный — мне и выстрелить ничего не стоит, — Данте паскудно ржет, наслаждаясь чужим страхом.

Он может сделать так, что пуля едва заденет скулу полудурка, а может отправить её точно между бровей. А может отстрелить ему пару пальцев или даже вогнать свинец в башку так, что у бедняжки Стиви останутся хотя бы теоретические шансы не откинуться и доживать свой век овощем. Но убивать его не хочется — хочется максимально опустить и поставить на место.

Однако прежде, чем тот успевает придумать ответное оскорбление, Редж вдруг резко встает из-за стола и рявкает:

— Так, заглохли оба! — и быстрым шагом идет в коридор, на ходу принимая вызов и поднося мобильник к уху.

Данте мгновенно опускает пистолет, отбрасывает всякое веселье с придурью и переглядывается с остальными деловито и нервно: если Редж так подорвался, значит высокое начальство решило подкинуть им работенки, и это не особо классная новость.

Тишина, воцаряющаяся в каморке, конечно, очень условная — музыка из общего зала по-прежнему звучит и здесь — однако Реджа они ждут в молчании.

Дурное предчувствие сосет под ложечкой, и Данте по-быстрому допивает пиво, а то может статься, не успеет. Он почти на сто процентов уверен, что весь пиздец сегодняшнего дня сойдется в одной, максимально хуевой точке, и поэтому ничуть не удивляется, когда слышит голос из дверей:

— Подъем, парни, дело есть. Боссу одна птичка напела, что ребята из «Огней бурлеска» больше не хотят с нами дружить и собираются закупать товар в обход нас. Ещё и сделку хотят провернуть прямо на нашей, блядь, территории, суки охуевшие. Надо съездить и объяснить обеим сторонам, что они неправы.

Данте хмурится: «Огни бурлеска» — грязный блядюшник с претенциозным названием, где можно обзавестись какой угодно дрянью — в том числе и венерической. «Цех №5» по сравнению с ним невинен как детский утренник и роскошен как Версаль. Девушки здесь все же чаще просто танцуют, чем отсасывают во время привата, да и передознувшиеся трупы отсюда почти не вывозят.

Из «Огней бурлеска» тоже не вывозят. Сразу.

Так что эта дыра — последнее место (ну, одно из последних), где Данте хотел бы оказаться в своей жизни. Однако он бы лучше съездил туда, чем вломился на деловую встречу. Ему не нравится эта идея — в ней нет смысла, зачем лезть в гадючий клубок, если можно удавить обе стороны, когда они расползутся по норам?

— Босс хочет наложить лапы на товар? — напряженно спрашивает он.

Вообще-то, вопросы тут задавать не положено, но делать, что положено — слишком не в натуре Данте.

— Птичка сообщила, что там кое-что интересное. Настолько, что владелец «Огней» решил рискнуть своей шеей, — так же напряженно отвечает Редж. — Но не парься, много народу вроде не планируется. Все хотят провернуть тихо и секретно.

Потрясающе: если что-то интересное — значит, либо что-то новенькое и пока уникальное, либо что-то очень дорогое, либо в очень больших количествах. Либо все это сразу вместе. Данте мрачно перебирает в голове варианты, а затем берет своих девочек, поднимается с кресла и направляется к выходу.

Азарта в нем ни на долю процента: он чувствует, что не должен быть здесь, не должен этим всем заниматься. Хочется прибегнуть к банальному «не для этого его мать рожала», но Данте не обольщается: наверняка его появление — тупая случайность и нехватка денег на аборт или что-то вроде того. И это при условии, что его мать — вообще человек.

Про то, что он вполне может быть порождением какой-то демонической твари, думать не хочется. Утешает только, что изнутри — он точно человек.

Сердце на ощупь скользкое, суматошно-дрожащее, ужасно уязвимое, но однозначно — как у всех, Данте уже в этом убедился.

На выходе из клуба он останавливается, чтобы убедиться ещё кое в чем: среди музыки, разговоров и шума по земле стелется уже привычное:

Дантедантедантеданте…

Ебаный шепот тенью следует за ним.

Проеб становится очевидным как только на площадке между складами появляется первая машина.

Данте не особо интересно, кто именно проебался: птичка-информатор, босс, который сработал как сломанный телефон, или сам Редж, но то, что где-то в одной из этих ступеней случился пиздец, ясно как божий день.

«Много народу не планируется», да?

Он уже насчитал тринадцать человек, и нет никакой гарантии, что не появятся ещё. А в невзрачном фургоне, судя по собравшейся толпе, наверняка перевозят, блядь, королевский скипетр с «Большой звездой Африки» в навершии — не меньше.

А их в машине по-прежнему пятеро. С математикой у Данте не очень, но по его скромным подсчетам — это уже даже не двое на одного. Он не то чтобы беспокоится по этому поводу: во-первых, сам-то он эту ночь по-любому переживет, а, во-вторых, парни с пушками — это всего лишь парни с пушками, и в отличие от демонов замечательно дохнут с одного хорошего выстрела. Но проблема в том, что те четверо, которые с ним, тоже дохнут ровно так же, а Данте — не совсем ублюдок, чтобы откровенно желать им смерти. Даже сученку Стиву. Поэтому он хмуро смотрит в окно на серые бетонные панели складов, по которым скользят огни фар, и говорит:

— Редж, это херня. Давай сваливать.

Он говорит это, потому что кто-то должен. Хотя прекрасно знает, что услышит в ответ.

— Нельзя. Надо хотя бы разузнать, какого хуя происходит, потому что если мы вернемся вообще с ни с чем, то нас просто закопают чуть-чуть попозже. Да и потом, — Редж нервно дергает губами и пытается звучать ободряюще, — ты же с нами.

То, что он — превосходный стрелок, знают все присутствующие. И — к черту ложную скромность — Данте знает это тоже. А ещё — что он один стоит всего этого околачивающегося у тачек сброда. Вот только проблему это не решает: среди его суперспособностей нет умения генерировать ебаное силовое поле, чтобы прикрыть остальных. Но он ничего не отвечает, а просто вытаскивает пистолеты из-за пояса джинсов.

В мирные переговоры и дипломатию он не верит.

Они подгоняют тачку поближе, а когда выходят — тут же оказываются под прицелом внимательных взглядов. И внимательных пушек. Данте морщится: он бы предпочел начать сразу с пальбы, раз уж такое дело, а не с пиздежа, но пиздеж оставляет хоть какие-то шансы, что в «Цех» они вернутся впятером. Завязку с вопросами «какого хуя?» он пропускает мимо ушей: всю эту прелюдию разборок он давно выучил наизусть, поэтому больше обращает внимание на то, кто чем вооружен и куда нырять, чтобы укрыться от пуль. Оценивает, прикидывает, держит пистолеты за спиной, готовясь стрелять.

А затем стискивает зубы и замирает.

Позади спин и голов он видит лицо. Оно возвышается над ними и при этом покачивается как буек на волнах, и это выглядит… Противоестественно. Даже более противоестественно, чем отвисающая нижняя челюсть, которая держится на металлических скобах или на чем-то подобном — в полумраке разобрать сложно. Да и совершенно не хочется, если честно. Достаточно того, что в свете фар глаза у твари белеют как два сваренных вкрутую яйца без намека на зрачки или радужку.

На асфальте загорается надпись «ПОПАЛСЯ», Лимбо подступает как прилив, и Данте прикусывает губу от досады: да, блядь, почему именно сейчас?! Какого хуя? Нет, он уже давно понял, что из всех несчастливых звезд родился под красным гигантом настоящего пиздеца, но… Блядь. Просто блядь.

Тварь радостно смеётся, и это выглядит жутко, потому что отвисший рот не двигается. Смех доносится из глотки, будто изнутри это уебище полое как труба, и да, это определенно тот самый смех из раздолбанного приемника.

Продолжая буравить демона взглядом, Данте совершенно упускает момент, когда раздается первый выстрел. На чистых инстинктах он бросается в сторону, укрывается за машиной и парой метких выстрелов убивает сразу двоих. Стреляет точно по головам, не собираясь никому давать вторых шансов и не имея времени на игры, снимает третьего, сводя соотношение сил к четкому двое на одного, неудачно всего лишь ранит четвертого и едва при этом сам не ловит пулю.

А затем мир взрывается фонтаном красок.

Данте вышвыривает в Лимбо как щенка, пойманного за шкирку, и он тратит пару секунд на то, чтобы перестроиться. Небо здесь не черно-синее, а фиолетово-красное, как свежая гематома. Гравитация — пустая условность, потому что машины тут же взмывают в воздух, а свет их фар превращается в ослепительно-желтые прожектора. Здания складов разваливаются на части и собираются вновь, покрываясь липкой демонической жижей. Фигуры парней растворяются в воздухе, и теперь Данте видит лишь их темные силуэты. Правда, следить за перестрелкой ему некогда — перед ним материализуются несколько отродий с шипованными дубинками.

Ну, было бы наивно ожидать, что хохочущая рожа не приведет с собой друзей.

Он делает несколько выстрелов, но почти сразу меняет пистолеты на Мятежник. Меч ложится в ладонь, становится продолжением его руки, колет, режет и кромсает так привычно и легко, что Данте даже позволяет себе немного увлечься. И это едва не стоит ему жизни, потому что у самой главной на этой вечеринке твари есть для него сюрприз: два огромных тесака вместо рук, которые прицеплены к грубой броне. Своим весом они клонят худое тело вперед, от чего демон иногда опирается на них и ходит буквально на четвереньках, однако это никак не сказывается на его скорости. Данте в последний момент уклоняется от удара, который должен был отсечь ему руку, парирует следующий, слегка теряет равновесие от его силы, а затем вновь переключается на отродий — не хочет почувствовать шипы их дубинок на своей шкуре снова.

Тварь с тесаками опять смеется, и из болтающегося на скобах рта доносится злорадно-ликующий шепот.

Дантедантедантеданте!

Соседние здания вспыхивают его именем, а тварь преподносит ему второй сюрприз: начинает скакать как блоха, атакуя сверху.

Данте рычит от злости, пытаясь поймать демона на лезвие Мятежника, но тот слишком прыткий. Так что все, что ему остается делать — уклоняться от разрушительных ударов тесаков. Он стреляет в него из пистолетов, но почти все пули просто отскакивают от брони. Старается думать на опережение, отследить, куда эта дрянь прыгнет в следующий раз, но её движения слишком хаотичны и непредсказуемы.

В оглушающей ярости он делает решительный выпад, надеясь-таки достать суку и…

И вдруг снова оказывается в реальном мире. Его выплёвывает как шелуху от семечек, дезориентирует, сбивает с толку — он с мечом в руке стоит рядом с чьим-то телом и сквозь шум выстрелов слышит, кажется, голос Реджа:

— Данте, блядь, ты что…

Голос обрывается, потому что в этот же миг правый бок прошивает обжигающей болью. Пуля заходит ниже ребер, сминает требуху внутри и остается где-то в ней. Данте, с трудом переключаясь вновь на привычную реальность, пошатывается, падает на одно колено — больше от неожиданности и от того, что его мутит от резкой смены декораций. Он машинально хватается за рану, чувствует на пальцах теплую и липкую кровь, пытаясь сориентироваться в резкой смене поля боя — хотя бы, блядь, понять, кто с какой стороны стреляет. Однако только он собирает новую картинку из осколков, как Лимбо хватает его за щиколотки и втаскивает обратно.

И все, что успевает увидеть Данте перед смертью — это несущийся в его голову тесак, от которого он уже не успевает уклониться. Никакой мелькающей перед глазами жизни, никаких воспоминаний — у него нет времени даже на то, чтобы испугаться. Ему удается только выставить перед собой меч — жест злого отчаяния, потому что подыхать один он не собирается и хочет забрать противника с собой в ад. Густое марево Лимбо тут же прорезает хруст костей, с которым демоническая туша насаживается на лезвие, воздух наполняется едким запахом её крови, тварь истошно ревет своим неподвижным ртом и наконец захлебывается смехом.

А в следующий момент голова Данте, кажется, раскалывается надвое, и мир, вспыхнув напоследок агонией, меркнет перед глазами.

В сознание он приходит немилосердно быстро. Его выдергивает из умиротворяющей бездны, где он не чувствует ничего, и бросает прямиком в кипящую лаву, от которой каждый нерв в теле горит огнем. Данте стонет, изо всех сил желает, чтобы это все закончилось, чтобы его оставили в покое, чтобы он просто прекратил, блядь, существовать. Но в щеку впивается острая асфальтовая крошка, а, значит, он все ещё на этом свете.

Регенерация — ебаная сука, которая в очередной раз не дала ему сдохнуть, но блаженной отключки сегодня не обеспечила.

Данте кашляет: во рту полно крови, вдобавок его тут же выворачивает наизнанку кислым содержимым желудка, и он радуется, что за последнее время ничего толком не ел и не пил, кроме одной бутылки пива. Радость, впрочем, слабенькая, потому что вся правая часть его черепа превратилась в пылающей болью факел. На фоне этого засевшая в животе пуля — просто крошечная заноза в пальце.

Он стонет снова и чувствует, что весь залит кровью, а майка едва ли не насквозь мокрая. Крови так много, что с него рядом уже успела натечь целая лужа. Может, есть шанс умереть хотя бы от кровопотери и больше не мучиться? Но на такое везение Данте на самом деле на рассчитывает: раны покалывает, регенерация делает свое дело, а, значит, рано или поздно блядская магия соберет его обратно. Он с удовольствием бы снова потерял сознание, пока не восстановится, но ничего не выходит.

Сквозь звон в ушах где-то на фоне звучат голоса, и Данте решает, что раз уж он не может ни откинуться, ни отрубиться, то стоит хотя бы отскрести себя от земли и разобраться, что происходит вокруг.

Левый глаз открывается неохотно, а правый не видит вообще ничего. Остается надеяться, что это временно, и что сам глаз на месте — Данте не уверен в своей способности вырастить новый. Впрочем, открывать глаза в принципе было ошибкой, потому что первым делом он почти нос к носу сталкивается с лежащим рядом Робби. И, судя по остекленевшему взгляду и трем алым пятнам на желтой футболке, карточный долг он теперь отдаст разве что апостолу Петру. Ну или Люциферу — это более вероятно.

Данте отползает от трупа, судорожно хватает ртом воздух, сжимает зубы и наконец находит в себе силы приподняться на локте и осмотреться. Открывшаяся ему картина ожидаема, но все равно удручает. Он видит тела, много тел, кровь, поблескивающую под фарами, осколки стекол, видит присевшего у передней двери Реджи, который уже явно не встанет, изрешеченные бока машин, а ещё — три фигуры, которые топчутся у фургона.

Кто именно выиграл в этой перестрелке, сомнений не вызывает.

Вот же блядь.

К лежащему рядом пистолету Данте тянется левой рукой — как славно, что он одинаково хорошо стреляет обеими.

Первый выстрел выходит отличным и разрывает горло кровавыми брызгами: о да, его крошки имеют впечатляющий калибр. Второй — чуть хуже, он приходится в грудную клетку, поэтому Данте на всякий случай добавляет ещё один. Третий — полное дерьмо, потому что рука предательски слабеет, её ведет вниз, и пуля попадает в бедро. Подстреленный истошно орет, а Данте матерится и перебивает ему вторую ногу. Хочет добить, но пистолет голодно щелкает пустым магазином.

Ну что, сука, за день такой, а?!

Второго пистолета под рукой не обнаруживается, поэтому Данте с тяжелым вздохом поднимается на ноги. Мир идет кругом, и, кажется, что его сейчас снова стошнит. Голова раскалывается от боли, а ещё — от надрывного скулежа, который издает последний оставшийся в живых парень. Он воет, хнычет, пытается куда-то отползти, пока Данте, пошатываясь, идет к нему. Пушка в его руках ходит ходуном, пара выстрелов свистят мимо, но один все-таки попадает в плечо. Однако Данте уже глубоко поебать — он все равно труп более, чем наполовину. И наверняка выглядит просто пиздец как жутко, потому что видит в чужих глазах настолько всепоглощающий страх, с каким смотрят разве что на чудовище из самых ужасных кошмаров.

— Да ты кто, блядь такой?! — кричит парень и истерически жмет на спусковой крючок несколько раз.

Бесполезно — у него патроны тоже кончились.

Данте призывает меч, вонзает его прямо в левую часть груди, чтобы наверняка. И когда чужая глотка перестает конвульсивно хлюпать кровью, отвечает уже затихшему телу:

— Хотел бы я сам знать.

На площадке между складами воцаряется мертвая тишина, и это даже нихуя не метафора.

Данте тяжело опирается на меч и просто дышит. Несколько раз сплёвывает кровь, вытирает рот рукой. С обреченным стоном лезет в пулевые отверстия и одну за другой вытаскивает пули: пиздец хуевая идея, но пинцет, которым он обычно это делает, лежит в трейлере, а добраться до него прямо сейчас — немного проблематично. Раны на голове он не касается — боится, что почувствует пальцами кости раскроенного черепа и собственные мозги. В этом случае неведение кажется ему предпочтительнее.

По ощущениям зрение восстанавливается через несколько минут, хотя Данте не может сказать наверняка, сколько он стоял в обнимку с собственным мечом. Все произошедшее вместе с восприятием времени смешивается в бессвязную кашу. Это не первое его воскрешение из мертвых, но впервые ему настолько больно и плохо — обычно охуевшее сознание возвращает его в этот мир, когда регенерация хоть сколько-нибудь подлатает тело.

Надо было посмотреть ту программу с гороскопами — вдруг там бы сказали наперёд, насколько хуевым окажется его день.

В конце концов Данте отзывает меч — ему не то чтобы резко стало лучше, но, по крайней мере, он чувствует в себе силы держаться на ногах самостоятельно.

С деловитым безразличием он переступает через валяющиеся на земле трупы в поисках своих девочек и смотрит на распластанные тела ребят, с которыми сюда приехал. Он не чувствует тоски или скорби, потому что не был к ним привязан, да и его слишком давно перестала трогать чья-либо смерть. Но горячая досада жжет и дергает как впившаяся в кожу колючка: если бы блядский демон не затащил его в Лимбо, то, парни, скорее всего, были бы живы. Можно было бы завалиться обратно в «Цех», заказать выпивки покрепче и весело отпраздновать ещё одну пережитую ночь. А так остается разве что выпить за упокой и пожелать им пыток в аду полегче, потому что рая тут никто не заслужил.

Наконец Данте подходит к фургону, морщится от резкого запаха бензина из простреленного бака, а затем рывком распахивает дверцы: ему слишком интересно, из-за чего все-таки он сейчас торчит на ебаных складах в окружении семнадцати трупов.

Салон оказывается забит мешками с маленькими фиолетовыми шариками, похожими на сахарное драже. Данте вскрывает один, присматривается, принюхивается — даже пробует на вкус и тут же брезгливо сплевывает под ноги.

Очередное демоническое дерьмо. Ну кто бы сомневался.

Он отходит на несколько шагов назад, опускается задницей прямо на асфальт и тянется в карман за сигаретами. В пачке туда-сюда болтаются всего две штуки — нервный вышел денек, что и говорить — а во рту до сих пор дерет кровавым привкусом, и добавлять к нему ещё и дым не кажется хорошей идеей. Но Данте надо отвлечься и сообразить, что делать дальше, поэтому он чиркает зажигалкой.

По-хорошему стоит позвонить высокому начальству, чтобы сюда кого-нибудь пригнали за товаром, который обошелся в семнадцать жизней, и забрали тела, пока это не сделали копы. Вряд ли кто-то в этом городе по-настоящему боится полиции, которую купить легче, чем шлюху на трассе, но лишний шум и кипиш не нужен никому. К тому же Данте имеет полное право присвоить все заслуги от этой стычки себе, а за машину, полную какой-то новой и наверняка дорогущей хуйни, ему причитаются почести и награда с барского плеча.

Однако он просто курит, выдыхая дым в ночной воздух, поигрывает металлической зажигалкой, а затем решительно откидывает крышку, вызывает пламя и, размахнувшись, швыряет её прямо в бок фургона.

Разлившийся бензин вспыхивает мгновенно. Пламя сжирает корпус, сразу добирается до покрышек, которые чадят черным дымом, и легко перекидывается на салон. Жар опаляет лицо, гарь забивает ноздри, но Данте не отворачивается, а продолжает смотреть на пылающую тачку, словно надеется увидеть в огне ответ на вопрос, зачем он это сделал.

Серьезно, чего он этим добьется? Того, что десяток-другой идиотов, которые жаждут сдохнуть на наркотическом дне, сделают это чуть позже и от чего-нибудь другого? Почему Данте должны ебать их жизни, раз они сами их готовы променять на фиолетовые конфетки из демонических соплей? Это он так компенсирует то, что собственную спасти не в состоянии? Хуевая выходит компенсация, бессмысленная. Можно подумать, вместе с тачкой сгорят все демоны разом, а мир вдруг станет лучше.

Можно подумать, Данте есть дело до мира, которому до него самого дела уж точно нет.

В то же время в глубине души он совершенно уверен, что поступил правильно. Не в смысле всеобщей морали, а лично для самого себя. Потому что он не может по-другому, потому что нечто внутри не дает ему при всех его нечеловеческих способностях просто пойти и поставить всех на колени, сесть самому в какое-нибудь ебучее кожаное кресло и раздавать приказы по телефону, наплевав на то, кто от них на сей раз подохнет.

Не дает стать худшей версией самого себя.

Наверное, это — то самое человеческое сердце, которое он у себя однажды нащупал. Ну или ошметки бестолкового идеализма, который существующая реальность растоптала ещё в детстве.

Он вытягивает из пачки последнюю сигарету, зажимает в зубах и запозданием соображает, что свою зажигалку выкинул буквально только что. Прикуривать от полыхающего фургона — слишком тупо даже для Данте, поэтому он нехотя поднимается и идет к своим ребятам.

Для покойника Редж выглядит вполне неплохо — если не смотреть на залитую кровью куртку, то кажется, будто тот просто задремал, прислонившись спиной к машине. Данте садится рядом, тоже прислоняется к ней спиной и шарит по чужим карманам. Наверное, многим было бы на его месте страшно — будто труп сейчас, как в фильмах ужасов, схватит его за руку и поднимет бледное лицо с обескровленными губами. Но Данте мертвых не боится: чего там бояться, подумаешь.

Бояться нужно того, что шевелится и может убить тебя.

Зажигалка находится в правом кармане, а вместе с ней — почти полная пачка сигарет. Не тех, которые обычно курит Данте, но и такие сойдут. Реджу они все равно уже не пригодятся, а ему — очень даже. Да он бы и не пожадничал в любом случае.

В странном душевном порыве Данте по-свойски хлопает остывающее тело по плечу, снова закуривает и, откинувшись головой на дверцу машины, смотрит, как столп густого серо-черного дыма уходит в небо.

Небольшое пыльное зеркало в трейлере забрызгано зубной пастой, поэтому кажется, будто лицо Данте покрылось не то белой сыпью, не то пятнами плесени. Он пялится на свое отражение уже добрых полчаса и то и дело с недоверием касается пальцами тонкого шрама, который пересекает скулу и бровь. Новехонький, но он выглядит застарелым, полученным много-много лет назад. Вроде тех, которые обычно люди носят с самого детства, и с которыми почти всегда связана какая-нибудь глупая история вроде падения с качелей и пересчитывания лбом ступеней лестницы.

У Данте таких историй нет — может, были когда-то, но теперь все они похоронены в первых семи годах. И шрамов тоже нет. Жизнь калечит его сколько он себя помнит, но каждый раз неведомая сила бесследно затягивает раны. Это ненормально, это странно, необъяснимо, блядь, это буквально годами выворачивает мозги Данте наизнанку вопросами — в том числе и сейчас.

Но когда раз за разом он трогает шрам, то внутри вспыхивает волнение от того, что на нем все-таки могут оставаться подобные следы. Что он все-таки не идеален. И это заставляет чувствовать себя не просто непонятно чьим отродьем, жертвой, блядь, каких-то экспериментов, ходячим мертвецом, неспособным умереть, и ещё бог знает кем, а кем-то… Настоящим.

Живым. И человечным.