Work Text:
До кровати Вэй Усянь, уставший после удачной ночной охоты и разморенный купанием в бочке, не успевает дойти всего несколько жалких шагов, когда кто-то вдруг чуть не выносит хлипкую дверь постоялого двора с петель, начав тарабанить по ней, кажется, одновременно и руками, и ногами. От неожиданности он едва не подпрыгивает, как мальчишка, который впервые увидел настоящего гуля, и озадаченно хмурится. Кого настолько беспардонного могло принести в такой поздний час?
На всякий случай он тянется к Чэньцин, и та привычно ложится в ладонь, отзываясь даже на самое лёгкое касание. Вэй Усянь невесело усмехается: когда-то так же откликался и Суйбянь, будто сам тянулся в руки, стремясь защитить своего хозяина — пока тот вероломно не отказался от него сам.
Сжав флейту, он распахивает дверь в тот самый момент, когда та чуть не сдаётся под натиском и не идёт трещинами, и ожидает увидеть кого угодно — от лютого мертвеца до взбешённого Лань Цижэня, — но не Цзинь Лина. И дело даже не в том, что это Цзинь Лин — они так часто пересекаются на ночной охоте, что им давно уже пришлось найти общий язык, — а в том, что тот выглядит не то растерянным, не то удивлённым, не то искренне испуганным. В таком состоянии Вэй Усянь не видел Цзинь Лина никогда: юный глава Ланьлин Цзинь, чьим обучением занимался лично прославленный Саньду Шэншоу, в последнее время стал известен как кто-то, кто не пасует ни перед какими трудностями и всегда может найти выход из любой внештатной ситуации.
— А-Лин? Что стряслось?
Вэй Усянь даже выглядывает в коридор, ожидая увидеть там что-то ужасное или услышать звуки погони, но Цзинь Лин моментально развеивает все его опасения, схватив за рукав и вытянув из комнаты наружу.
— Пока ничего, — мрачно отвечает парень, продолжая тащить ничего не понимающего Вэй Усяня в сторону лестницы. — Но нельзя, чтобы случилось. А я не знаю, что делать.
Эти отрывистые фразы нисколько не проясняют его странного поведения, так что Вэй Усянь резко тормозит, изо всех сил упираясь пятками в дощатый пол. Цзинь Лин то ли по инерции, то ли на чистом упрямстве пролетает ещё пару шагов вперёд и едва успевает отпустить его рукав, чтобы тот не начал трещать по швам.
Даже в полумраке коридора видно, как Цзинь Лин, возмущённо фыркнув и сложив руки на груди, закатывает глаза. Вэй Усянь вдруг ловит себя на том, что борется с порывом по-детски отзеркалить действия Цзинь Лина и молчать до тех пор, пока они поймут, кто из них упрямее. К счастью, сделать это ему мешает флейта, так и зажатая в руке.
— Сначала объясни нормально, — требует он, наконец-то заправляет Чэньцин за пояс, поправляет перекосившееся из-за такого неподобающего обращения ханьфу и хмуро смотрит на Цзинь Лина.
Тот пялится в ответ, не моргнув и глазом.
Вэй Усянь давит желание горестно вздохнуть: когда-то такого недовольного взгляда от Старейшины Илина хватило бы, чтобы обратить в бегство пару-тройку не самых одарённых заклинателей, а теперь даже дети не воспринимают его всерьёз. Вот и возись потом с этими сорванцами на ночной охоте в ущерб собственной репутации.
— Там дядя, — всё же поясняет Цзинь Лин неохотно, и Вэй Усянь весь подбирается, забыв о напускном ребяческом недовольстве и чувствуя, как где-то внутри зарождается тревога.
— Цзян Чэн? — глупо переспрашивает он. — Что с ним?
Когда они столкнулись друг с другом сегодняшним вечером на ночной охоте, тот был в полном порядке — что-то недовольно цедил сквозь зубы, то и дело закатывал глаза и оттаскивал Цзинь Лина за шиворот, как щенка за шкирку. Да и когда они все вместе отправились на единственный в этом селении постоялый двор, на Цзян Чэне не было ни царапины — уж Вэй Усянь в этом убедился, самостоятельно подставившись под удар той когтистой твари. Что же успело произойти за это время?
Цзинь Лин вдруг теряет всю свою решительность и задумчиво трёт свой нос, очевидно, подыскивая слова. Вэй Усянь, заметив этот его неосознанный жест, отворачивается, чтобы незаметно улыбнуться — едва успевшую появиться тревогу в груди теснит какое-то, казалось бы, давно позабытое чувство.
— Он… Я хотел зайти к нему, думал, он у себя в комнате, но его там не оказалось, — сбивчиво начинает рассказывать Цзинь Лин. — Тогда я спустился вниз, а он там за столами. И он… Ну, выпил.
Выдавив из себя последнее слово, он совсем смущается и опускает взгляд на собственные ноги. Вэй Усянь же совершенно перестаёт понимать причину поднятой паники, даже ухмыляется — да если бы юнец знал, как они напивались, когда сбегали с тренировок в Пристани Лотоса и подговаривали торговцев продать молодым господам кувшин домашнего вина! А как им потом попадало за такие выходки! Вот уж кого-кого, а Цзян Чэна вряд ли можно было напугать хорошим вином.
— А-Лин, мне кажется…
— Нет, он много выпил, — продолжает гнуть свою линию Цзинь Лин, снова нахмурившись. — Я никогда не видел его в таком состоянии, а ещё он отказывается оттуда уходить. А если его увидят другие адепты!
Он взволнованно всплёскивает руками и продолжает бубнить уже себе под нос, что совершенно точно является неподобающим для главы клана поведением, и Цзян Чэн бы обязательно его сейчас одёрнул, но Вэй Усянь только улыбается.
— Всё время говорит мне о приличиях, каждую нашу встречу заводит лекцию о моей репутации, а сам! Кто ещё кому должен ноги ломать, — он снова тянется к Вэй Усяню, но в этот раз хватает того за запястье, возобновляя путь к лестнице. — Так что я подумал, раз он не слушает меня, и никто из адептов не должен его видеть, остаёшься ты. Так что иди!
И с этими словами чуть не сталкивает Вэй Усяня с крутых ступеней вниз. Вэй Усянь чудом успевает уцепиться за перила обеими руками и оборачивается, чтобы высказать мелкому паршивцу всё, что думает о его бесцеремонном поведении, но тот только многозначительно указывает в сторону столов.
И, ладно. Каким бы избалованным и импульсивным ни был Цзинь Лин, Цзян Чэна он любит и уважает больше всех в мире. И, если что-то заставило его так сильно беспокоиться, значит, имеет смысл действительно спуститься и проверить.
Остаётся только надеяться, что Вэй Усянь потом уберётся оттуда целым после своей недавней выходки.
Он неуверенно спускается дальше, слыша аккуратные шаги за спиной, и проходит совсем небольшой путь до столов, за которыми хозяева постоялого двора предлагают путникам подкрепиться и наливают домашнее вино.
Завернув за угол, он медлит. Пусть вокруг царит такой же полумрак, как наверху, трудно не заметить одинокую фигуру, согнувшуюся над парой наверняка уже опустевших кувшинов. Вэй Усянь цепляется взглядом за растрепавшиеся волосы, выпавшие из обычно идеального пучка, сгорбленные плечи, непривычно опущенный подбородок и морщится. Конечно, Цзинь Лин прав, не нужно адептам, которые присоединились к ним на ночной охоте, видеть главу Юньмэн Цзян в подобном состоянии. Привыкшие к безупречному, уверенному и гордому Цзян Ваньиню, те точно бы подняли панику похлеще взволнованного племянника.
Но что-то подсказывает Вэй Усяню, что для его глаз это зрелище тоже не предназначалось, и его появление вряд ли улучшит ситуацию. Он тяжело сглатывает и уже почти делает шаг назад, когда всё это время стоявший за его спиной Цзинь Лин берёт всё в свои руки — буквально — и пихает его вперёд. Снова.
Нет, Вэй Усянь точно выскажет Цзинь Лину всё, что думает!
Когда-нибудь потом, потому что сейчас он неуклюже спотыкается сначала о собственную ногу, а затем и о недовольный взгляд Цзян Чэна, который, услышав шум, мгновенно поднял голову. Вэй Усянь замирает, внезапно не зная, что ему следует сделать: с одной стороны, ещё не поздно развернуться и позволить Цзян Чэну остаться одному, с другой стороны, тот уже пялится на Вэй Усяня в ответ.
Решившись, он подходит ближе и снова замирает в нескольких шагах от стола.
— Вэй Усянь, — вдруг тянет Цзян Чэн, первым разрывая неловкую тишину, и в его голосе чуть меньше яда, чем ожидал Вэй Усянь; это воодушевляет. — Всё так же играешь в героя?
Спрашивает он внезапно, и в его взгляде, на удивление, отражается только бесконечная усталость — Вэй Усянь не видит ни капли привычных раздражения или злости. Сердце от этого сжимается почему-то ещё сильнее.
— Ты о чём? — он говорит тихо, словно боится, что любой громкий звук разбудит в Цзян Чэне его ненависть к Старейшине Илина.
Цзян Чэн не отвечает, но его взгляд на мгновение скользит к руке Вэй Усяня — той самой, на которую пришёлся удар твари, когда Вэй Усянь, краем глаза заметивший, что та бросилась на стоявшего спиной Цзян Чэна, кинулся той наперерез.
— А, — понятливо кивает он и нервно облизывает пересохшие губы. — Там всего пара неглубоких царапин.
В глазах Цзян Чэна наконец-то мелькает знакомый им обоим гнев, и Вэй Усянь даже немного расслабляется: кажется, сейчас они окажутся на привычной им за последние пару лет территории.
— Я бы смог спокойно отразить её атаку, — цедит Цзян Чэн, залпом допивая оставшееся в чарке вино, прежде чем снова уставиться на стоящего перед ним Вэй Усяня. — Зачем было?.. Я не…
Он не договаривает, хмурится, подыскивая нужные слова, и Вэй Усянь, не сдержавшись, вдруг усмехается. О, этот наивный глупец так ничего и не понял. Он всё ещё ищет подвох в каждом действии, пытается докопаться до двойного дна, не видя очевидной правды — Вэй Усянь не может не защищать его. Это привычка, рефлекс, взращённый в нём с малых лет: он всю жизнь приглядывал за Цзян Чэном, не выпускал из поля зрения, готовый ради него пожертвовать всем.
Вэй Усянь много лет назад, задолго до истории с золотым ядром, отдал Цзян Чэну всего себя, пусть тот об этом и не знал. Пара царапин по сравнению с этим — сущая ерунда, которая, по его мнению, даже не достойна упоминания.
Судя по тому, как гневно раздуваются ноздри Цзян Чэна, тот придерживается другого мнения.
— Что смешного?
Невооружённым глазом заметно, как Цзян Чэн мгновенно воздвигает вокруг себя одну стену за другой — словно ждёт, что сейчас ему придётся отражать очередную атаку, сражаться в битве за свою уязвлённую гордость.
— Ничего, — Вэй Усянь только устало качает головой и отворачивается, — ничего смешного.
Когда-то он был единственным, рядом с кем Цзян Чэн позволял себе расслабиться и просто быть собой. Теперь он единственный, кого Цзян Чэн предпочитает держать как можно дальше от себя, с кем пытается не пересекаться ни при каких обстоятельствах. Действительно, ничего смешного.
— Лучше пойдём, Цзинь Лин волнуется за тебя, — выдавливает из себя Вэй Усянь, всё ещё отказываясь снова посмотреть на Цзян Чэна.
Тот в ответ на это только фыркает, но всё-таки поднимается из-за стола, чтобы в следующее мгновение запнуться о его ножку. Вэй Усянь реагирует немедленно, оборачиваясь и ловя Цзян Чэна за плечи, не давая тому упасть.
Они оба так и замирают: Вэй Усянь, обняв Цзян Чэна за плечи; Цзян Чэн, инстинктивно ухватившись за него и уткнувшись лицом куда-то в чужое плечо. Сердце Вэй Усяня от неожиданности позорно пропускает удар, и он теряется в ощущениях, не в силах даже сделать полноценный вдох. Последний раз они были так близко, когда… Когда? Когда он последний раз держал в руках самого дорогого ему человека? Когда он последний раз имел право приблизиться к нему и дотронуться, не ожидая, что ему за это свернут шею?
Вэй Усянь тяжело сглатывает, боясь двинуться даже на волосок.
Цзян Чэн вдруг шевелится, и Вэй Усянь, давясь разочарованием, готовится расцепить руки, но тот лишь восстанавливает равновесие и поворачивает голову, чтобы уткнуться Вэй Усяню куда-то в шею.
У Вэй Усяня начинает кружиться голова, когда он чувствует горячее дыхание на своей коже.
— Вэй Ин, — шепчет Цзян Чэн на выдохе, и Вэй Усянь вздрагивает, как от удара дисциплинарным кнутом: собственное имя, сказанное подобным тоном — без насмешки и презрения, — сейчас кажется лихорадочным сном.
— Вэй Ин, — снова произносит Цзян Чэн, в этот раз чуть увереннее, — где тебя носило, что ты так пропах каким-то болотом?
Он спрашивает, продолжая цепляться за Вэй Усяня, кажется, даже не подозревая, что тот находится на грани обморока от всего происходящего. Хотя это ощущение немного разбавляет замешательство, вызванное внезапным вопросом. Чем он мог провонять? Он же только что помылся?..
— Возвращайся домой, Вэй Ин, — говорит Цзян Чэн, всё так же дыша в его шею и стискивая в кривом объятии. — Скоро как раз зацветут лотосы.
Руки Вэй Усяня, которые он так боялся вплотную прижать к спине Цзян Чэна, начинают мелко дрожать, когда он понимает, о чём тот говорит.
У Пристани Лотоса всегда был особенный запах — ни с чем не сравнимый запах дома. Стоило им вернуться с очередной ночной охоты, Вэй Усянь мог часами, до тех пор, пока в небе не начинал пылать закат — в Юньмэне всегда были самые красивые закаты, от вида которых захватывало дух, — гулять вдоль озёр, полной грудью вдыхая местный воздух, позволяя терпкой сладости оседать на языке, а ласковому тёплому ветру играть с его волосами и одеждами, накрепко пропитывая всё его существо запахом солнца, чистейших озёр и цветущих лотосов.
Вэй Усянь так давно не был дома.
Он скашивает взгляд на стол, на котором всё так же стоят опустевшие кувшины, и зажмуривается, старательно игнорируя, как жжёт глаза. Цзян Чэн пьян. Цзян Чэн пьян и не вспомнит ничего из этого завтра. Ему нужно только взять себя в руки и помочь тому добраться до своей комнаты, не переломав ноги на лестнице, и на следующий день сделать вид, что ничего не случилось.
Собравшись с духом, Вэй Усянь мягко отстраняется от Цзян Чэна, выпутываясь из его хватки, но всё ещё придерживая того за предплечья.
— Пойдём, — осторожно произносит он, боясь заглянуть в глаза напротив, — помогу тебе дойти до комнаты.
— Я не настолько пьян, — кривится в ответ Цзян Чэн, но послушно разворачивается и идёт в сторону лестницы, даже не огрызаясь на то, как Вэй Усянь следует за ним по пятам.
Вэй Усянь же молча рассматривает широкую спину перед собой, прикипает взглядом к выбившимся из прически прядям, теперь обрамляющим шею, и мечтает о том, чтобы самому навернуться с этих отвратительно сделанных ступеней и раздробить себе череп.
Всего несколько лет назад — по его собственным меркам, ведь это для всех прошло тринадцать лет, а сам Вэй Усянь умер и просто снова открыл глаза — он бы скакал вокруг Цзян Чэна, то закидывая руки тому на плечи, то повиснув на нём мёртвым грузом, шутил бы нелепые шутки, с каждым словом раздражая своего шиди всё сильнее. Цзян Чэн бы закатывал глаза и бесился, но обнимал бы в ответ. И они бы смеялись, утыкаясь в плечи друг друга, стараясь заглушить рвущийся наружу хохот, пока кто-то из постояльцев не вылетел бы в коридор, чтобы наорать на них за шум посреди ночи.
Сейчас Вэй Усянь может только идти следом — не рядом — и разглядывать горделивую осанку.
До комнаты Цзян Чэна они действительно добираются без всяких приключений, и Вэй Усянь уже собирается неловко просочиться к собственной, когда Цзян Чэн распахивает дверь перед его лицом и молча указывает головой внутрь комнаты, не столько приглашая, сколько веля зайти.
Вэй Усянь колеблется, всматривается в знакомое с детства лицо, пытаясь разгадать намерения Цзян Чэна, но тот остаётся всё таким же невозмутимым — во всяком случае, на первый взгляд. Растерянный, Вэй Усянь даже задумывается, не было ли случившееся внизу плодом его разыгравшегося воображения, которое решило сыграть с ним злую шутку, но Цзян Чэн не даёт ему времени на то, чтобы толком усомниться в собственном душевном равновесии, и приподнимает брови, молча спрашивая, какого чёрта Вэй Усянь до сих пор топчется на пороге.
Тот, ещё секунду поразмыслив, справедливо решает, что даже если происходящее сейчас это очередной чудовищно реалистичный сон, то всё не так уж и плохо — пожалуй, сон, в котором он обнимал Цзян Чэна, имеет право занять первое место в списке его лучших кошмаров.
Зайдя внутрь, Вэй Усянь остаётся у двери, молча наблюдая за тем, как Цзян Чэн уверенно проходит дальше и останавливается у небольшого столика в центре комнаты.
Они оба молчат. Вэй Усянь, до сих пор не уверенный, что он здесь делает, не представляет, с чего можно начать разговор. Цзян Чэн, повернувшись к нему спиной, кажется, рассматривает что-то перед собой и задумчиво крутит Цзыдянь большим пальцем.
Тишина давит на уши, и Вэй Усянь неловко переминается с ноги на ногу, осматривается, не зная, на чём остановить взгляд, совершенно ребячески шмыгает носом.
Цзян Чэн наконец отмирает. Он вздыхает, чуть расслабленее опускает плечи — и Вэй Усянь только сейчас вдруг осознаёт, как тот, казавшийся невозмутимым всё это время, на самом деле был напряжён — и медленно, выверенными движениями снимает самый верхний слой одеяний. Без них он как будто бы становится легче, будто у него появляется возможность сделать чуть более глубокий и свободный вдох.
Забыв о собственном замешательстве, Вэй Усянь с любопытством наблюдает за тем, как Цзян Чэн аккуратно складывает и убирает пояс.
— Вэй Усянь, я… — начинает вдруг он, и сам Вэй Усянь, уже смирившийся с этой тишиной, удивлённо моргает и поднимает взгляд от рук Цзян Чэна к его лицу, но тот смотрит в пол, словно не знает, как продолжить собственную мысль.
Цзян Чэн морщится, трёт пальцами висок, раздражённо цокает и поднимает руки, чтобы попытаться достать из волос заколку, запутавшуюся в них, но, кажется, с каждым дёрганым движением только усугубляет собственное положение.
Какое-то время Вэй Усянь смотрит на это, сочувственно вздыхая, но не выдерживает, когда Цзян Чэн особенно сильно дёргает прядь.
— Подожди-подожди, давай я… Давай я помогу, — он делает шаг вперёд, ожидая, что Цзян Чэн, разозлившись от подобной вольности, всё же его остановит, но тот только устало опускает руки и поворачивается к нему спиной.
Вэй Усянь, который сам не знал, зачем это ляпнул, который даже не надеялся на положительную реакцию в ответ на это импульсивное действие, останавливается, ошеломлённый внезапным доверием, и не сразу решается даже поднять руку. Но Цзян Чэн продолжает стоять, повернувшись к нему спиной, и молчать, так что Вэй Усянь подходит ближе и наконец касается его волос.
Они такие же, как он помнит — чёрные, густые и тяжёлые. Когда-то он мог целый вечер провести, расчёсывая их и заплетая в косу на ночь, чтобы те не запутались во время сна. Каждый раз это помогало ему успокоить собственный разум, который не давал ему покоя в течение дня. Цзян Чэн на подобные манипуляции сначала постоянно закатывал глаза, но потом исправно усаживался перед Вэй Усянем, позволяя тому делать всё, что душе угодно.
Вэй Усянь задумчиво пропускает между пальцев выпавшую из причёски Цзян Чэна прядь и, тряхнув головой, чтобы прогнать воспоминания, приступает к работе. Он методично выпутывает сначала заколку — осторожно, чтобы не дёргать за волоски, — потом распускает то, что осталось от пучка, и запускает руки в освободившуюся копну, аккуратно распутывая любые сформировавшиеся за день узлы.
Цзян Чэн продолжает молчать, никак не показывая, что может быть чем-нибудь недоволен, и Вэй Усянь, как и когда-то, забывает обо всём, кроме стоящей перед ним задачи. Он что-то напевает себе под нос, расплетает тонкие косички, присущие адептам Юньмэн Цзян, с наслаждением пропуская пальцы сквозь волнистые пряди, аккуратно разбирается даже с самыми мелкими узелками и перекидывает ту часть волос, с которой уже закончил, через левое плечо Цзян Чэна, чтобы те не мешались.
Увлекшись, он даже не замечает, как постепенно Цзян Чэн расслабляется всё сильнее.
Когда он перекидывает последнюю прядь, Цзян Чэн, который до этого всё это время стоял не шевелясь, вдруг хватает его за руку. От неожиданности Вэй Усянь чуть не выдергивает её, испугавшись, что сейчас Цзян Чэн, пришедший в себя, отыграется на нём за эту его выходку, но тот только сильнее сжимает его ладонь и прижимает их соединённые руки к своей груди.
Вэй Усянь инстинктивно делает шаг ближе, прижимаясь к спине Цзян Чэна почти вплотную, и давится воздухом — от того пахнет Пристанью Лотоса, пахнет домом. Он потерянно пялится на шею Цзян Чэна — с его новым ростом он как раз упирается в неё взглядом, — и не сразу замечает, как глаза начинает жечь от собравшихся в них слёз.
Цзян Чэн продолжает молчать, только поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони Вэй Усяня, и у того в голове наконец что-то щёлкает.
Всё их детство и всю юность Цзян Чэну никогда не приходилось просить о тактильном контакте, потому что Вэй Усянь всегда первым прилипал к нему, где бы они ни были — дома, на ночной охоте или в озерах. Вэй Усянь обнимал его за плечи и талию, хватал за руки, укладывался головой на колени, запрыгивал на спину, щипал за щёки, зная, что Цзян Чэн, несмотря на своё напускное недовольство и ворчание, не против. Это было заметно по тому, как тот не уходил от прикосновений — кроме щипаний за щёки, от них он убегал с криками, воплями и проклятиями, которые слышала вся округа, — и иногда, когда Цзян Чэн позволял себе подобную слабость, по тому, как тот льнул к этим прикосновениям.
Цзян Чэн никогда не умел говорить о своих чувствах и желаниях, но Вэй Усяню всегда было легко читать его по едва заметным движениям, по выражению лица и взгляду.
Сейчас он не видит его лица, но то, как Цзян Чэн сжимает его ладонь…
Решившись, Вэй Усянь прижимается ещё ближе, лбом уперевшись в чужую шею, а второй рукой обняв Цзян Чэна за талию, и боится даже вдохнуть, пока Цзян Чэн вдруг окончательно не расслабляется в его руках.
— Вэй Ин, — шепчет он, звуча так устало и разбито, что у Вэй Усяня едва не останавливается сердце.
— Я здесь, — он поднимает голову, чтобы прижаться к чужой шее губами, и горько улыбается, когда Цзян Чэн в ответ на это вздрагивает. — Я здесь, А-Чэн.
Он позволяет себе думать, что это не просто сон, что это не закончится в любой момент, потому что Цзян Чэн вспомнит, в чьих руках он находится — вспомнит, сколько крови на этих руках, которые сейчас прижимают его к себе. Он позволяет себе хотя бы сейчас пожить в этой иллюзии. Хотя бы сегодня, пока Цзян Чэн пьян.
Тот, словно прочитав его мысли, вдруг хмыкает:
— Я не настолько пьян, — повторяет он то, что сказал внизу, в этот раз шёпотом, будто тоже боится спугнуть, — чтобы забыть о своих словах завтра. Я серьёзно, Вэй Усянь. Возвращайся домой.
Вэй Усянь едва сдерживается от того, чтобы снова не вздрогнуть. Всё это время он не позволял себе даже надеяться на то, что когда-нибудь ему будут рады в Пристани Лотоса, и теперь мысль о возвращении кажется чересчур опасной.
Он свыкся с мыслью о том, что в Пристани Лотоса по-прежнему каждый день пылают закаты, воздух всё так же пропитан сладостью лотосов и пряностью специй, и люди — шумные, свободолюбивые и неунывающие, — как и раньше, громко смеются, когда очередной ученик ордена устраивает какую-нибудь выходку посреди рынка. Он свыкся с тем, что Пристань Лотоса — Цзян Чэн — давно уже не нуждается в нём.
И если сейчас он даст себе поверить в обратное, а завтра Цзян Чэн всё же не вспомнит об этом разговоре, если завтра Цзян Чэн снова посмотрит на него с едва сдерживаемой ненавистью и презрением во взгляде, Вэй Усянь сойдёт с ума — на этот раз окончательно.
Но Цзян Чэн продолжает держать его ладонь в своей, и, может быть…
Он крепче сжимает Цзян Чэна в своих объятиях, стараясь запомнить и впитать в себя этот момент. Под его левой рукой уверенно бьётся чужое сердце, под его правой рукой горит и живёт его золотое ядро.
Вэй Усянь снова прижимается сухими губами к шее Цзян Чэна и, зажмурившись, кивает.
— Хорошо, — горло сдавливает рвущимся наружу всхлипом, и он, опять уткнувшись лбом в чужую шею, повторяет, не замечая, как дышать вдруг становится легче: — Хорошо.