Work Text:
Бонд не помнит, сколько прошло времени — минута, час или целая вечность. Где-то в подсознании звучит знакомый, раздражающий голос — Бонд узнает в нем инструктора из МИ-6, — который словно по бумажке зачитывает, сколько может продержаться живым мозг человека, если к нему перестает поступать кислород. Бонд отмахивается от него, как от назойливой мухи, и продолжает выполнять инструкции. Раз-два-три-четыре-вдох. На курсах оказания первой помощи он всегда думал, как же это, должно быть, круто, когда делаешь девушке искусственное дыхание: она обязательно приходит в себя и дарит спасителю поцелуй. А может, и два. А может... Когда Веспер приходит в себя, единственное, что она успевает сказать ему: «Зачем?».
Она повторяет это снова и снова, когда просыпается в их постели, в просторной квартире с видом на площадь. Раньше она часами могла сидеть на балконе и любоваться видом, людьми, самой жизнью, но сейчас ни на что не реагирует, отказывается есть, пить, выходить наружу, разговаривать. «Лучше бы ты дал мне умереть», — обреченно говорит Веспер, когда Бонд в очередной раз отнимает у нее револьвер или кухонный нож и прячет так, чтобы в следующий раз она их точно не нашла. Он вспоминает ее взгляд, после которого она перестала бороться — если вообще боролась — и дала воде заполнить легкие, вдохнула глубоко, полной грудью, как в последний раз; и понимает: лучше бы он умер сам, лишь бы не видеть его снова. «Нет», — твердо отвечает Бонд и упрямо качает головой. Веспер вскидывает на него глаза — и спешно отворачивается, чтобы он не увидел ее слез. Бонд, конечно же, все видит.
Через неделю Веспер начинает проявлять интерес к жизни. Через две Бонд понимает: только потому, что хочет от него сбежать. Может быть, покончить с собой. Или и того хуже — просто покончить с ними. Они стоят на том самом злосчастном балконе, и Бонд крепко, почти отчаянно обнимает ее, чтобы не дай Бог не ускользнула. В ту секунду он отдал бы все, согласился бы на любое ее предательство, из-за другого мужчины ли, из-за денег ли — лишь бы она была с ним, так, как раньше, когда будущее казалось светлым и безоблачным, а Веспер улыбалась и целовала его и только его одного.
— Я люблю тебя, — говорит Бонд. Возможно, в первый раз в жизни он действительно имеет это в виду.
— Ненавижу, — цедит сквозь зубы Веспер, но Бонд понимает — головой, сердцем, кожей, всей своей сутью, — что это не так. Он неплохо читает людей, от этого нередко зависит его жизнь, но в случае с Веспер всегда теряется. Веспер была и, возможно, надолго останется единственной женщиной, которая смогла его обмануть. Однако сейчас она лжет настолько явно, что у Бонда не остается сомнений в своей правоте. У нее, с отчаянием думает Бонд, не осталось сил даже на то, чтобы притворяться.
Он не знает, когда эта мысль приходит к нему в голову, и он пытается спрятаться от нее так же, как Веспер прячется от него самого, когда запирается в ванной или чулане, а он снова и снова вышибает дверь с петель. Бонд думает, что это пройдет, что Веспер снова улыбнется и простит — его ли, себя ли, неважно, он ведь давным-давно простил ее и готов прощать столько раз, сколько потребуется, — но мысль терзает его, пока он наконец не смиряется с ней. Бонд понимает окончательно: он сам должен ее отпустить. Убить. В его понимании эти слова становятся синонимами.
Когда Бонд сжимает в руках ее безжизненное тело, убирает с лица мокрые пряди волос и наконец отваживается закрыть ей глаза, он уже знает: это не в первый раз.
Тогда он просыпается.