Chapter Text
у всех историй есть начало. пафосное, с налётом гнетущей снисходительности.
но их — начало в истоке утра среды.
они — ойкава и иваизуми, иваизуми и ойкава, плечи в соприкосновении, — лежат на ковре и лениво спорят о солнечных зайчиках на потолке.
бессонная ночь остаётся пустыми кружками — лягушка и черепаха, скол на ручках, — и ещё светящимся экраном ноута. скоро он потухнет.
скоро всё — в тусклость и закруглённые концы.
иваизуми говорит:
— хочешь на море?
без перехода или важной мысли, где есть отступление и монолог.
(внутри его головы, конечно, есть — но ойкава об этом не ведает)
— на море?
— ага. песок там на пляже, веселье.
— я ненавижу температуру выше тридцати, ты же в курсе, я обгораю моментально и страдаю невыносимо неделями!
иваизуми вздыхает. ойкава переворачивается на живот. солнце — расплавленный янтарь, тепло лёгкое, — прядями высветляет ему волосы. он думает:
что будет когда я уеду что будет со мной я не справлюсь о море море утопиться в нём бы какой кошмар я безнадёжен
— пара дней — не неделя, — голос иваизуми примирительным с самим собой вытаскивает ойкаву из мыслей.
он рассеянно смотрит: веснушки на лице иваизуми едва видны. они — плеяда ещё не разгаданных созвездий, — лежат чуть ниже глаз, практически на щеке. хочется шутливо поцеловать.
хочется — не шутливо попросить остаться.
ойкава закрывает глаза.
они провели весь май в спорах насчёт токио — ойкава хотел поехать туда с иваизуми, но тот — непреклонность стальным и сильным, — отказался. теперь всё казалось неопределённым и страшным.
ойкава не думает, что они расстанутся только из-за того, что между ними будут километры дорог.
страшнее — нахлебаться новой жизни — отравление неизведанным, — и понять, что прошли дни с последнего разговора.
расстояние не измеряется километрами.
расстояние измеряется молчанием и обмельчавшими разговорами.
(это — самый большой кошмар ойкавы.
проснуться и понять, что всё давно в прошлом)
— море, — бормочет он, — что ж, почему нет? ива-чан, если я обгорю, ты будешь мазать мне спинку кремом?
— ты не обгоришь, если не уснёшь на солнце, уймись, — иваизуми беззлобно пихает его в плечо.
время растягивается благодаря его светлому мягкому взгляду.
ойкава бы хотел, чтобы вся жизнь и была заключена в этих секундах.
///
лучший мем: мы едем с ива-чаном на море!! представляете!!
ханамаки в деле: звучит абсолютно проебано вы в курсе где вообще у нас моря
лучший мем: маки ты ужасный и тебе бан
матсун: за вопросы по теме не банят
ханамаки в деле: хоть кто-то на моей стороне лол
и вообще серьёзно какие моря
куда вы намылились вам разве не пора насчёт универов начинать прыгать на лапках
нам осталось два семестра и всё прости прощай
матсун: согласен
и у нас разве не будет матча с карасуно ребята вы меня разочаровываете
ханамаки в деле: вовововово безответственность так и цветёт!
лучший мем: вы ужасные!
всё ок у нас есть план
ну то есть план есть денег нет
но это поправимо
— и как же? — спрашивает иваизуми.
его голова лежит на плече ойкавы. он то смотрит в их общий чат — самому лень за телефоном тянуться, а по телеку крутят первую часть хроник нарнии, — то в телевизор.
— что? — ойкава переводит свой взгляд на него.
волосы иваизуми — мягкие, растрёпанные, — касаются его щеки. пахнет его, ойкавы, бальзамом.
в груди становится тепло и тяжело — ложный пожар бордовым, — и он тихонько выдыхает.
— откуда ты деньги брать собрался, дурилка? можно, конечно, пешком, но сомневаюсь, что ты косарь километров пройдешь, — под конец иваизуми издаёт смешок.
он мягкий, дразнящий.
вентилятор поворачивается в их сторону и обдувает прохладой. на улице всё топкое от жары. асфальт плавится — иллюзия расплывчатости домов и зелени, — и небо ясное и невыносимо высокое.
— у меня есть, — ойкава чувствует, как у него ускоряется пульс. о боже. — я откладывал. ну, на черный день, знаешь, мало ли вдруг апокалипсис наступит, да, а у меня даже на банку тушёнки денег нет? ну вот, и так сложилось, что я ещё думал… ну много думал, вот и поднакопилось. не знаю сколько.
иваизуми — плечо его выдох как губка впитывает, — говорит:
— у меня тоже есть. и ты не умеешь врать, ты в курсе, да?
(да
да
да.
ойкава может сплести любую ложь — крепкая паутина из стальных тонких лесок, — и заставить любого встать на его сторону.
но иваизуми —
видит бог, ему ойкава тоору просто не умеет врать — абрикосовая нежность, сок на пальцах, улыбка знающая, — потому что его хаджиме видит всё насквозь
навылет
целиком)
ойкава хочет заворчать, но не находит в себе сил. улыбка — росток через асфальт.
— умею.
— нет.
— да.
— пиз…
— ива-чан!
они начинают громко и глупо хохотать — смех впитывается в воздух и разносится по городам дальше и дальше — шелестящий отзвук слышен и в нагое, и в окинаве, — и все оборачиваются, но не видят их — хитрые улыбки, шутливая драка, лоб ко лбу со счастливым безумием на двоих.
ойкава шепчет:
— а я тебя люблю.
и иваизуми тянет его на себя. диван узкий, простынь смята в ногах. вентилятор вновь поворачивается к ним. волна прохлады.
ойкава слышит: сердце иваизуми — мерный тихий ход. что-то прекрасное есть в том, чтобы слушать его вот так.
— а я знаю.
— ива-чан!
— да-да. и я тебя люблю.
///
они решают ехать в сирахаму. у них на двоих — набитые рюкзаки (шорты, футболка, паспорт и кошелек), распечатанный кусок карты из гугла и незыблемое счастье, разлитое в груди липким, сладким и горячим.
отец ойкавы громко и показательно вздыхает. какие поездки, говорит он, вы ещё дети.
— пап, — тоору вздыхает гораздо драматичнее.
его мама хихикает — лицо за газетой, где чёрными иероглифами полуправда, колонка анекдотов и туманное будущее по дате твоего рождения, — и иваизуми не может сдержать улыбки.
солнце золотым перламутром. с улиц — фонящие глухие звуки машин. холодильник кряхтит и затихает.
— через год я буду один жить в токио, — ойкава давит на открытую рану — приоткрытая дверь прощаний, — и делает вид, что ему самому не страшно.
иваизуми вздыхает — тихо, не для картинки, — и тоору сдерживается, чтобы не обернуться с первоклассным враньём.
— а это же ива-чан, — продолжает ойкава плавно, с лёгким нажимом, — и когда я с ним, всё всегда хорошо, ну? пап, ну?
— а как же тренировки? — спрашивает мама.
тоору прикусывает язык.
конечно, это зудит нервным на коже. улей ос — жалом, ядом.
но потом он смотрит на иваизуми, на его спокойное лицо — уголки губ в улыбке, полной успокоения, — и становится чуточку легче.
— всё хорошо, мы быстро туда-обратно и особого урона сейджо это не нанесёт, — ойкава, правда, не знает, сколько времени у них займет поездка.
но это — их с иваизуми секрет.
— хорошо, — отец тяжко вздыхает, но ойкава опять перебивает его своим вздохом.
его мама начинает в открытую смеяться.
— собирайтесь тогда, — она машет рукой, — давайте, вон отсюда, идите, идите!
///
иваизуми никогда не говорил, но слышал, как в тот же вечер эта женщина всхлипывала.
он отошёл налить себе воды — его тихие шаги неразличимы, — и разговор коснулся его ушей скрытой горечью.
— я так боюсь, что уехав, он потеряет себя, — его мама всегда улыбалась.
иваизуми знал, что это такое: утаивать сощуренный, грязный, грызущий страх в своей груди как цербера на цепи.
и иногда не справляться.
— всё будет хорошо, — тихо отвечают ей. — он же наш сын, он справится. да и вдруг он не поступит, ему не придётся уезжать…
— не смей говорить так! тоору поступит и уедет, и у него всё будет хорошо.
это — постылая страшная мысль — снега огнём на коже, мертвенный холод, — и есть в ней стыдная часть.
иваизуми хочет, чтобы ойкава достиг всего. увидеть, как он держит флаг японии в руках. как ярость, когда он подаёт, заостряет его скулы.
иваизуми хочет —
чтобы ойкава остался.
но его эгоизм никогда не станет преградой. горячей ядовитой водой. иваизуми спрячет его внутри себя и знает:
его родители сделают то же самое.
///
— пауэрбанк положил?
— да, в кармашек. бля, спасибо, что у меня в рюкзаке сто тыщ отделений…
— ойкава.
— молчу-молчу.
их телефоны стоят на зарядке. из динамика тоору — какая-то сладкая герл-группа поёт. иногда он рандомно выкрикивает слова и так иваизуми понимает, что это корейский.
— если ты будешь петь эти песни ночью на улице, нас изобьют, — замечает он.
— и довезут бесплатно до отделения! — ойкава становится невыносимо восторженным. — я за, как долго придётся петь?
иваизуми закатывает глаза. укладывает на дно рюкзака футболки — смотрели видосы на ютубе о том, как создать видимость кучи места, — шорты и сменное бельё. потом — кошелек. сверху кладёт кепку.
у них нет никакого плана.
у них есть план: побыть счастливыми и сбежать от любых трагедий, которые способны их нагнать.
— я беру блокнот и ручку, — задумчиво тянет ойкава, — как думаешь, взять планшет? или книжку?
— ты уймешься? — чуть раздражённо, чуть устало спрашивает иваизуми.
это — привычная история.
ойкава вечно берет больше, чем нужно, а потом страдает.
— повязка для волос точно нужна, — задумчиво бормочет тоору, — и крем от загара. и обычный крем?
— я тебя стукну, — шутливо угрожает иваизуми, и они — зеркальное, единое, — фыркают.
кто будет вставать по будильнику, а кто будить просто так — решают на камень-ножницы. побеждает ойкава, но с его талантом просыпать важные моменты, иваизуми всё-таки предлагает свою кандидатуру на первый подъем.
— как же хорошо ты меня знаешь, ива-чан, — восхищается ойкава.
ему — безобразие какое-то, — хорошо от этого. словно бы вот ты весь, с мякотью вместо стали, стоишь перед человеком — комки страха, уродливые привычки, — и он принимает тебя. и не отказывается. и знает. и такая нежность наступает пожаром, что от неё не сбежать.
(ойкава не бежит от неё — но к ней)
они выключают свет, ставят будильник на пять тридцать и мгновение стоят друг напротив друга.
сумрак улицы и редкие автомобильные фары делают всё закруглённее, нежнее.
ойкава делает шаг и прислоняется головой к плечу иваизуми. ему нравится думать, что им уже за пятьдесят, а они всё ещё такие же молодые, влюблённые и совмещённые не богом, но своим упрямством.
до пятидесяти — миллионы крошечных жизней, мириады судеб.
ойкава этого не знает, но может почувствовать. от этого сердце — ноющая мягкость в бессилии любви.
— а теперь ложись, — иваизуми мягко целует его в макушку, залезая на кровать, и ложится к стене, — господи, как же душно.
— открой балкон? — ойкава привычно закутывается в плед, и свет от телефона тусклым равнодушием подчеркивает его лицо.
высветляет — прыщик под губой, родинка около уха.
— м, — иваизуми зевает, и ойкава улыбается.
ему интересно, будут ли они засыпать так через пять, десять, пятьдесят лет.
— не сиди в телефоне долго, а то не встанешь же, — иваизуми отворачивается — ойкава не видит, но слышит по скрипу кровати.
их спины едва-едва соприкасаются. становится теплее.
ойкава пишет в общий чат:
стэньте твайс без меня пока я буду на лучшем отдыхе в мире и не забывайте про тренировки иначе вам пиздец
и ему тут же прилетает от ханамаки злобный эмоджи, а следом:
усни уже обещаю следить за всеми в твоё отсутствие
это счастье, понимает ойкава, выключает телефон.
он счастлив.
///
они на пятнадцать минут просыпают — ойкава вскакивает с криком от кошмара и осознанием, что уже скоро шесть с головой, — и на завтрак вместо яичницы в быстром темпе делают тосты.
— где джем?
— а? блять, посмотри в нижнем ящике, — ойкава стукается головой о дверцу холодильника. — что за!..
иваизуми кладёт ему ладонь на плечо. отрезвляет и успокаивает.
— если мы не успеем на половину седьмого, просто пойдём пешком. успокойся, — иваизуми говорит это с лёгким нажимом — взгляд пристальный, распаленный свинец, — и ойкава медленно делает вдох.
он ненавидит, когда что-то выбивается из плана, даже если его толком и не существует.
— кофе? — со слабой улыбкой спрашивает тоору, и иваизуми медленно кивает.
— только без сливок, — говорит он, — ненавижу сливки.
всё понемногу отпускает, и ойкаве даже становится стыдно. на секундочку.
на автобус они благополучно опаздывают.
///
— господи, ива-чан, это катастрофа, — ойкава откручивает крышку от бутылки и делает глоток, перед тем как сморщиться: — я и минералке рад, приехали.
— ты сам её взял, — замечает иваизуми.
они идут вдоль высокого — величественные взгляды миллионами оттенков зелёного, — леса по дороге.
до сендая пешком два часа. или около того. можно было бы подождать автобус — тактика нормальных людей, — а можно было пойти пешком — тактика ойкавы и иваизуми, — и выбрали они отнюдь не первый вариант.
свои серые бриджи ойкава благополучно закатал — небрежно, недовольно, — и это была фэшн катастрофа. особенно с безразмерной белой футболкой в придачу.
— почему мы вообще идём пешком до ебаного сендая, — спрашивает ойкава. — мы могли подождать автобус!
— я предложил подождать его, — сдерживая смех, откликается иваизуми. — но ты же упрямый и такой типа "нет, мы пойдём пешком и обгоним следующий автобус!", ну и вот мы где.
ойкава шутливо пихает его в плечо.
изредка проезжают машины. через час иваизуми предлагает поиграть в слова, и они почти ругаются из-за того, можно ли считать "проебищный" вообще словом.
— а прикинь, сейчас из леса выпрыгнет монстр…
— и сожрёт тебя?
— ...и никакого моря, ива-чан, ты можешь быть серьезным?
— мы буквально идём по дороге, рядом лес и нет связи, потому что тебе захотелось наебать скорость автобуса. кто из нас несерьёзен?
— во-первых, что за речь вообще ты используешь? наебать? ужасно, ты такой грубиян, как я могу любить такого как ты, — иваизуми фыркает. его глаза смеются. ойкава чувствует: он пройдёт миллионы километров ради того, чтобы сохранить эту улыбку и этот взгляд. — а во-вторых, я точно знаю, что этот ебаный автобус приедет позже нас, и я выиграю!
иваизуми всё-таки хохочет — тетива — стрела в сердце, а ойкава и не против.
он смотрит на крошечные морщинки в уголках глаз иваизуми. на то, как его улыбка — кошмар в громовом потрясении от любви, глупой и светлой, — становится лишь шире с каждой секундой.
— ты невозможен, — произносит иваизуми, и такая весёлая юная нежность в его голосе, что ойкава хочет умереть прямо сейчас.
— потому что я такой один, — он улыбается. — и ты такой один, ива-чан.
тот запускает пальцы в его волосы — кожа к коже — ни напряжения, ни сердца в трепете, но просто родное и привычное, — и почти кусает ойкаву за ухо.
— прочь! — он смеётся до слёз, пока лес жадно поедает его смех.
как много чужого смеха — хаоса эмоций — разваливаться на мириады чудесного и счастливого, — впитали эти деревья?
— утащу тебя в лес, — угрожает иваизуми, — и придется тебе жить со мной там, в хижине, и есть жуков.
ойкава под его рукой, закинутой ему на плечо, как-то расслабляется. он чувствует, как момент становится мягче, теряет свою чёткость.
— да? — спрашивает он. — ты, я и жуки?
иваизуми — море после шторма, — тихо кивает.
идти так неудобно, но они идут, иногда спотыкаясь о ноги друг друга. тихо смеются, но больше молчат.
— а я и не против, — бормочет ойкава, — ну. ты и я. жуки. хижина.
у него перехватывает дыхание от того, как рука иваизуми на его плече слегка дёргается — он сам весь спазмом словно, — и осторожно скашивает на него глаза.
— хорошо, — тихо отвечает иваизуми. — уедем от всех и станем ведьмами.
в груди пузырится светлячками новый смех.
— ведьмами.
— ага.
— ух я тогда буду проклятья насылать, ива-чан, меня все бояться будут.
— такие же дураки, которые автобусы не ждут, а пешком зачем-то идут?
— они самые!
— ну хорошо, будешь страшной ведьмой, которая пугает дураков.
они хихикают, и иваизуми всё-таки убирает руку. ойкава улыбается.
до сендая остаётся по прикидкам двадцать минут, когда автобус шумно проезжает мимо них.
они останавливаются и в безмолвном согласии смотрят, как он скрывается за поворотом.
— не наебал, — задумчиво говорит иваизуми.
— ива-чан! — вопит ойкава, и тот начинает бежать от него с громким хохотом.
бег с рюкзаками — сомнительное удовольствие, но они несутся по обочине дороге под шелест листвы. она золотистая от солнца.
кажется:
магия преследует их своей любовью.
///
в сендае уже жарко. на часах — одиннадцать утра. ойкава стонет, падая на лавочку на ближайшей остановке.
— передают дождь, — задумчиво говорит иваизуми, листая сводку погоды.
ойкава недоверчиво косится в его сторону. по его ощущениям ливануть может только жара солнечным и бесконечным.
— и куда дальше? — спрашивает он. — можем на автобусе до фукусимы доехать, наверное…
— а оттуда ты как до пляжа будешь добираться? пешком? — с лёгкой насмешкой, интересуется иваизуми.
солнечный свет вокруг него создаёт ауру неприкосновенности и святости.
ойкава морщится.
— ну, тогда до токио поездом? — вносит он новое предложение. — автобусом, конечно, дешевле…
— а оттуда?
— ива-чан, я не пойду больше пешком.
— у нас с тобой на двоих сколько, тридцать шесть тысяч йен? придётся прогуляться, дорогой.
ойкава стонет, и люди, ждущие транспорт, оборачиваются. ну и плевать. не им предстоит навернуть ещё километров дцать пешком.
но есть в этом что-то такое. своё. особенное.
— тогда предлагаю всё-таки до токио на автобусе, — говорит он, — а оттуда уже посмотрим. вдруг попутку поймаем?
иваизуми фыркает. усаживается рядом.
(их колени соприкасаются)
— попутку.
— ива-чан, ты отвергаешь каждую мою идею, какого хера вообще.
— я не отвергаю, я пытаюсь понять, а сработает ли.
ойкава воодушевляется.
— если нет, пойдем от токио пешком!
иваизуми тихо смеётся.
— что, пять сотен километров?
они решают не сидеть на остановке — как раз подходит пожилая пара с сумками, и ойкава тут же начинает суетиться, — и пойти в ближайший мак.
— сначала кофейня.
— ты невыносим, ойкава.
— ага, и ты меня любишь.
— ужасно.
— ага. ива-чан?
— м?
— и я тебя люблю.
цены в кофейнях все ещё вызывают головную боль, но выбора у них особо-то и нет.
иваизуми заказывает себе капучино — корица и пакетик сахара, — а ойкава карамельный раф. сразу чувствует себя гораздо живее.
уже в маке ойкава решает задать самый умный вопрос за сегодняшний день:
— а почему мы вообще приехали в сендай, когда могли добраться до нараи и оттуда междугородним автобусом до синдзюку по прямой?
— мы пришли в сендай, — на автомате поправляет его иваизуми.
и застывает.
— мы идиоты, — ойкава даже не пытается сдержать свой восторг. — обожаю делать крюк ради крюка из-за идиотизма!
иваизуми обмакивает свой ломтик картошки в сырный соус. задумчиво мычит.
— ну, можем на синкансэне добраться до токио, зато время сохраним, — вяло предлагает он.
ойкава качает головой. надкусывает наггетс, обжигая язык.
ну и ужас.
— автобус, — настаивает он, — и мне кажется от автовокзала можно будет прогуляться до синдзюку, а оттуда уже смотреть, как ехать до…
ойкава облизывает пальцы — иваизуми шипит и возмущенный донельзя ругается под игнорирование сплошное, — и достаёт карту.
в правом слегка смятом углу нарисована бабочка, а чуть пониже — лопата. загадка зачем вообще.
он прикусывает ноготь на большом пальце и с умным видом — да, я всё знаю, сейчас скажу, как надо, — разглядывает кривую линию от сендая до сирахамы.
их план надёжный как швейцарские, блять, часы.
— что если ночным автобусом от токио до нагои? и потом оттуда до киото… и оттуда до сирахамы, — ойкава тянется за картошкой, и их с иваизуми пальцы сталкиваются. — это моя картошка!
— шшш, сделай вид, что ты этого не видел, — тот обаятельно — невыносимости бесконечны, — улыбается, и ойкава шутливо грозит ему пальцем.
картошку они доедают чуть ли не с дракой, потому что заказывали комбо и картошки мало.
— можно с мэйтэтсу поехать, ну, из нагои, — тянет ойкава с сомнением. — что думаешь?
— согласны? узнали? — дразнится иваизуми, и ойкава от души под столом наступает ему на ногу. — ай! ты плохой человек, в курсе?
— да, — серьёзно кивает ойкава. — не отвлекайся, мы такими темпами не то что до моря, до автовокзала не доберёмся.
— окей, — иваизуми вздыхает и пересаживается на диванчик к ойкаве. — я не понимаю, почему ты хочешь такой крюк делать. нахера нам нагоя, ты мне объясни?
— макки говорил, что так классно.
— а киото?
— храмы! ты видел, какие классные фотки выкладывал куними? вдруг к нам с тобой спустятся боги и благословят…
— как наруто и саске?
— я хочу тебя ударить, ива-чан, можно?
тот говорит нет, конечно же. ойкава, конечно же, всё-таки несильно бьёт его по плечу.
— предлагаю ехать на ночном токио-осака, — торжественно объявляет иваизуми, — дай гляну по гуглкартам сколько там будет до сирахамы, вдруг…
— тут больше сотни километров, я не пойду пешком, — мрачно обрубает его ойкава.
ещё немного поспорив — "автобус уже в два, никаких кофеен больше, дуракава" — "прекрати меня оскорблять! ладно, убедил, только убери это ужасное выражение со своего лица" — "я буквально просто дышал, в курсе?" — они всё-таки в быстром темпе вываливаются из мака.
до автовокзала полчаса пешком. на часах — половина первого.
становится невыносимо душно.
хочется веер в руки и обмахиваться сидеть.
тучи накапливаются с каждым вдохом и выдохом — моргнул пару раз, и ресницы порождают дождь, — и к моменту, когда до автовокзала остаётся всего ничего, раздается рык. гром катает город на своём языке.
а потом начинается дождь.
ойкава — высокая нота, весёлая злость, — вопит, потому что вода натекла ему за шиворот и в кроссовках хлюпает.
улицы пустеют от людей, не взявших зонты, и в отражениях луж — рябь и дрожь от капель, — ойкава замечает словно искривленную реальность.
словно бы и он, и иваизуми, и весь этот город просто чей-то сон.
— и когда мы в тот день поругались под дождём! — кричит ойкава, и иваизуми хохочет уже от этого. — ты нагнал меня и позвал по имени!
они спотыкаются, собирают воду обувью так, словно им нечего пить, и смеются. волосы липнут ко лбу, и в итоге иваизуми останавливается и тянет ойкаву на себя.
— мы никогда не ругались под дождём!
— однажды было!
мимо них проезжает машина. брызги из-под колёс прямо на ноги.
— ты невозможен! — иваизуми обхватывает лицо ойкавы ладонями — пальцы холодные, всё мокрое, дождь хлещет, — и целует его в лоб.
а потом — коротко, легко, но у ойкавы всё подрывается аэродромами — миниатюрная смерть, — чмокает его в губы и фыркает.
— никогда не хочу видеть, как ты уходишь, — драматично говорит иваизуми.
его ладони всё ещё лежат на щеках ойкавы и тому хочется заплакать и рассмеяться, пока кислород не кончится, пока вся его жизнь не развалится в этом мгновении.
— и это я невозможен, — шепчет он.
иваизуми, может, и не слышит его из-за шума дождя и проезжающих машин, но может прочесть это по его губам.
— ты начал цитировать первым, — он отходит в сторону, и ойкава закатывает глаза. — а теперь побежали, иначе ночевать мы будем в мусорке под мостом!
///
на автобус они успевают.
даже места рядом попадаются. вселенная, кажется, на их стороне.
иваизуми закидывает их рюкзаки на полку сверху, и они на камень-ножницы решают, кто будет сидеть у окна. ойкава проигрывает, но хаджиме с небольшой улыбкой — забота в деталях, — уступает ему место.
любовь находит красоту в мелочах и глупостях.
улицы утопают в серости от дождя. изредка взглядом ойкава выцепляет неоновые вывески. яркие зонты — пятна цветов, — и машины, обгоняющие их автобус.
иваизуми засыпает, и его голова изредка касается плеча ойкавы.
неприятно и мокро, отчего даже холодно до мурашек.
интересно, думает ойкава, можно ли мне быть настолько близким к хаджиме всю мою жизнь?
(он знает его тринадцать лет — и хочет все остальные года безбожно и эгоистично забрать себе)
///
так а нахуй вы вообще пересадку будете делать??
из сендая же должен ходить прямым рейсом поезд по-моему скоростной до вакаямы нет?
я думал мы друзья!
мы знакомы три дня
куроо ты издеваешься мы второе лето уже знакомы я тебя забаню
лол удачи
вообще ок я ошибся вам действительно в токио пересадку делать
ты знаешь куда идти или мне часикам в восьми подъехать встретить вас
мы ещё думаем ехать на автобусе или на синкансэне тбх
если на скоростном то………
ну по-моему нам на токио стейшн через главных вход и там на токайдо-синкансэн чтоб до осаки
правильно же
ты знаешь вообще где там главный вход
почему ты держишь меня за идиота объясни я приезжал к тебе прошлым летом
и заблудился в трёх соснах на вокзале спасибо что напомнил
твитнуть это что ли
КУРОО ПРЕКРАТИ
лмао окей
но вообще вы ж в курсе что если поедете на синкансэне то в осаку приедете прям ночью да
да спасибо мы не настолько идиоты
плюс автобус конечно дешевле
это естественно
около шести-семи-восьми тысяч на двоих если вы поедете ночным рейсом до осаки
почему синкансэн такое дорогое блять удовольствие я что похож на богача
вы с иваизуми похожи на идиотов
вместо того чтобы запланировать всё вы просто такие ХЕХЕХЕ А ДАВАЙ ПОСЛЕЗАВТРА НА ПЛЯЖ
я тебя блокну
мечтай
езжайте на автобусе
так мне приехать или не надо?
ну приезжай
покажешь мне кофейню
вздох нет всё-таки это МНЕ тебя надо блокнуть
///
— куроо назвал нас идиотами, — сообщает ойкава, когда иваизуми уже на подъезде к токио просыпается.
озирается сонно — на щеке красноватый отпечаток от собственной рубашки, — и прочищает горло.
— а?
ойкава фыркает.
— идиотами нас назвал куроо, — повторяет он, но чуть медленнее.
когда иваизуми только просыпается, он максимально плохо ориентируется в пространстве и том, что происходит.
однажды он так начал делать омлет и уснул по итогу за столом. сковородку отмывали два часа.
— куроо? который, — иваизуми зевает и трёт глаза. моргает — медленно и как-то подслеповато. — тетсуро?
— он самый, — ойкава кивает. — он нас встретит на станции яэсэгучи, и оттуда мы уже будем добираться до пункта назначения.
билеты ойкава забронировал, так что оставалось только добраться до северного выхода яэсу и там уже — автобус, ночь и часы беспокойного сна.
ойкава так и не наловчился толком спать в автобусе, в отличие от иваизуми.
заснуть за столом, сидя, лёжа на полу — всегда окей. но даже откидывая сиденье чуть ли не горизонтально, ойкава не мог толком уснуть.
куроо — у него что, стрелки, невольно удивляется ойкава, — встречает их с улыбкой и едким:
— смотрите-ка, два дурака, которые хотят посмотреть на океан.
иваизуми закатывает глаза.
ойкава осторожно косится в его сторону — настороженность тенями деревьев — страшно, а вдруг не сойдутся, — и хаджиме сразу же хлопает его по плечу.
всё хорошо.
— и мне приятно познакомиться, куроо-сан, — говорит иваизуми. — рад встрече.
— просто куроо, — тот хмыкает. — пошли уже, горе ты мое, выпьешь кофе за мой счёт, так уж и быть.
он закидывает руку на плечо ойкавы. тот смеётся.
— ива-чан тоже будет, — говорит он лукаво.
— нищенки, — практически ласково произносит куроо, за что получает — прям под ребра, — тычок.
куроо даже больше самого ойкавы похож на фэшн катастрофу с его розовыми кедами, болотно-зелеными штанами и серой рубашкой в чёрную клетку навыпуск. ойкава так ему и говорит: ты катастрофа.
куроо пожимает плечами и доверительно сообщает, что в курсе.
до одиннадцати ещё два с лишним часа.
токио — шумный, яркий, сияет звёздами и в окнах, и в витринах. машины гудят — небольшая пробка.
люди огибают их троих волнами. изредка ойкава сталкивается с кем-то плечами.
ему нравится токио. может быть, он мог бы даже влюбиться в этот город — рычащие великолепие острых многоэтажек, спальные районы, накрытые ватной тишиной и редкими криками из распахнутых окон, — если бы только не был влюблен в сендай, которому принадлежало его сердце.
(не потому что это был родной город — просто там — оставался — иваизуми)
они пьют кофе — куроо заказывает себе двойной эспрессо, чтобы выебнуться, и в итоге сдаётся и берёт ванильный латте, — и обсуждают то матчи, то игру престолов.
— кстати, иваизуми, а почему ты не хочешь переехать в токио тоже? — спрашивает куроо, и ойкава не доносит до рта ложку с птичьим молоком.
он замирает — простреленные крылья — вниз, к асфальту, — и отводит глаза в сторону.
кофейня уютная, с нежно-сиреневыми гирляндами лампочек. со стендом, куда крепят фотографии. столики круглые, из тёмного дерева.
ойкава так отчаянно пытается концентрироваться на чём угодно, что почти не слышит ответ иваизуми.
— мне тут делать нечего, — говорит он просто.
"это не мой город, тоору"
"какой мне токио, ты мои оценки видел?"
"я не могу уехать и оставить свою маму, ты же знаешь"
"всё будет хорошо, вот отучимся и что-нибудь придумаем"
— это ж токио, — искренне удивляется куроо, а потом — по ойкаве взгляд мазком, — абсолютно неестественно смеётся. — хотя я тебя понимаю, не город, а богадельня.
ойкава подхватывает смех — спешно в огонь беспокойство и печаль — не время, рано ещё, — и ловко съезжает с темы.
не для этого они едут с хаджиме смотреть на море. даже если это океан.
///
в одиннадцать они стоят на станции и панически ищут автобус.
— девять тысяч йен в мусорку, — ойкава спокоен, о, видит бог, он спокоен, — я сейчас убью кого-нибудь, блять, клянусь сейчас ещё секунда и я еб-
— уймись, — практически рычит куроо, — до отъезда десять минут, найдём мы твой автобус.
— восемь минут, — монотонно поправляет его иваизуми, и куроо издаёт не то смешок, не то мычание.
вокзал переполнен из-за близости к станциям отправления синкансэнов, из-за близости к токио стейшн, из-за того, что тут куча автобусов — и они не могут найти один.
один. до проклятой осаки.
ойкава думает, что у него уже жутко гудят ноги и может быть, он даже отрубится в автобусе.
— ты не помогаешь, — говорит куроо иваизуми практически с угрозой в голосе, — поэтому просто ищите и всё. молча, ойкава.
автобус они находят через шесть минут.
ойкава даже успевает крепко обнять куроо — у него волосы жёсткие, залаченные жутко, — и прощебетать, что они увидятся ещё раз в этом году.
а потом он легко подхватывает иваизуми под локоть — слитый, полный привычности жест, — дома и тепло из окон, — и они с какими-то глупыми улыбками идут к женщине, которая проверяет данные и пропускает их в автобус.
(куроо никогда не говорил ойкаве, но та улыбка, с которой он шёл с иваизуми к обычному автобусу —
уставшие, злые и растрёпанные
но живые — высокая весна сакурой на ладонях
— счастливее улыбки у ойкавы куроо никогда больше не видел.
словно они шли под руку к алтарю, проведя всю жизнь вместе.
словно весь свет всей вселенной — с её уже погаснувшими и едва вспыхнувшии звёздами, — сошёлся в паре секунд и отразился в одной улыбке, которая принадлежала лишь иваизуми и никому больше)
///
ойкава засыпает под 1989 тейлор свифт и ему снятся волшебство и драконы, летающие по городу около его балкона.
и на нём — окна распахнуты, пахнет свежим постельным бельём, — ойкава стоит не один.
иваизуми предлагает украсть дракона, чтобы полетать на нём над океаном, и ойкава смеётся.
///
осака ожидаемо встречает их объятьями раннего утра. небо ещё прозрачное, словно с неохотой расстаётся со звёздами.
— у нас двадцать тысяч осталось, — иваизуми потягивается и зевает.
у него смешно хрустит спина, и ойкава называет его стариком.
— ещё один автобус и мы на месте, — говорит он. — господи, я хочу есть. давай найдём, где можно съесть хотя бы рамен, а? я бы не отказался от моти с фасолью. или от онигири. с тунцом. хотя с курицей, конечно, лучше.
— найдем, — подбадривает его иваизуми.
за ночь их телефоны разрядились в ноль, поэтому сначала приходится найти пауэрбанки, которые неведомым образом упали на дно рюкзаков.
они бродят по улицам, которые едва-едва просыпаются, и ойкава мычит заевшую с ночи мелодию. кажется, это из какого-то аниме.
в конце концов им удаётся найти закусочную, где продают нормальную еду.
ойкава заказывает суп мисо с водорослями, темпуру и чёрный чай. иваизуми — главный эконом в семье, — берёт удон и, сдавшись, якитори.
ойкава ожидаемо утаскивает с его тарелки пару кусочков. иваизуми смеётся.
автобус до сирахамы уезжает по расписанию в девять пятьдесят, поэтому есть приходится быстро.
вторую платформу на йодоябаши — чтоб до автовокзала не идти пешком, — они ищут дольше, чем закусочную. пару раз приходится уточнять у спешащих людей, а туда ли они вообще идут.
дома скачут от многоэтажных панельных до крошечных, с уютными садиками за оградой.
к автобусной станции ойкава прибегает первым. в боку колет. опять бег с препятствиями с рюкзаками. что ж они за дураки такие.
— я выиграл, — на выдохе, но с привычным торжеством заявляет ойкава.
иваизуми, отказавшийся бежать последние сто метров, устало фыркает.
— умница, а теперь давай уже найдём кассу, купим билет и доедем до места спокойно.
и уже в автобусе накрывает какое-то спокойствие.
они действительно едут вдвоём — только вдвоём, — так далеко.
ойкава смотрит на иваизуми, чувствуя восторг и трепет.
— у меня что-то на лице?
— м, неа. только твоё лицо, ива-чан.
— тогда чего ты так смотришь?
ойкава прислоняется головой к его плечу, пряча улыбку.
он такой глупый.
(и влюблённый)
///
первое удивление наступает с первого же выхода из автобуса.
сирахама буквально сверкает.
яркая, широкая, с раскинувшимися — руками — улицами и новыми домами и зданиями, где окна без единого пятнышка.
и решают пойти пешком.
до пляжа — чуть больше часа ходьбы.
они огибают фонтан, вокруг которого бегают дети с весёлыми криками, и проходят насквозь через аллею, где всё — цвета и цветы. на возвышении чуть вдалеке виднеется угрожающее здание, которое кажется полностью стеклянным. ойкава говорит, что если оно упадёт, звон буден слышен аж в токио.
иваизуми покупает им по бутылке воды — "опять минералка, да что ж такое, ива-чан!", — и они, любопытные и свободные — за мизинцы друг друга держатся, — проходят через какой-то двор, где даже прохладно и на балконах люди вывешивают одежду на просушку.
иваизуми на мгновение берёт ладонь ойкавы в свою, и становится невозможно тепло.
они проходят по мосту, и долго обсуждают, поднимется ли вода однажды так, что затопит всё.
а когда мост кончается, ойкава чувствует ностальгию — горстками дома небольшие, словно деревенские — в параллельном мире, принадлежит ли им с ива-чаном такой же? — и всё немножко стихает.
кажется: если прислушаться, можно услышать, как вода поёт колыбельные берегу и людям, неспособным понять её язык.
///
а потом случается белоснежный песок.
а потом — море.
ладонь иваизуми тёплая. он мягко и тихо смеётся. ойкава поворачивает голову, и оглушительное всё — и крики, и ругань, и смех на ковре ночью, и разбитые кружки, и поездки на автобусах, и осторожные поцелуи, и мягкость в вальсе с любовью, — наваливается на него сразу же.
— хаджиме, — говорит ойкава, и его голос позорно дрожит. — хаджиме.
иваизуми чуть склоняет голову, и их лбы — смешно, неудобно, — соприкасаются.
— я тут.
— я знаю! и я тут, ива-чан.
— так точно, дурак, мы тут.
— а мы можем вот так простоять всю жизнь? обратимся в статуи, о нас сочинять легенды будут.
иваизуми тихо фыркает. гладит большим пальцем ладонь ойкавы. тот неровно выдыхает.
они так далеко от дома.
они так — близко друг к другу.
ойкава закрывает глаза, слушая, как вода глухо шумит, превращаясь в пену.
///
сдав рюкзаки в камеру хранения, иваизуми — сцепленные руки в тени, — вытаскивает ойкаву сразу же к кромке воды.
на пляже люди, люди, люди. чужие истории и голоса проходят сквозь них потоком — кашемировая нежность посланий-разговоров, — и ойкава невольно цепляет ухом объедки слов, из которых можно домечтать картинку чужой жизни.
они бредут по пляжу, сняв обувь, и песок похож на бесконечный тёплый ковёр.
иногда их ног касаются волны. ойкава оборачивается посмотреть на их следы — и не находит. море всхлипывает пеной, набегая, и стирает сам факт того, что они здесь.
их следы.
пройдут десятилетия, думает ойкава, и никто на целой планете не вспомнит, что мы здесь были.
мы все.
каждый.
вода похожа на бирюзу у берега, градиентовым переходя в тёмную синь на границе с небом. взаимосвязь: одно в другое перетекает.
отражается ли небо в воде — или небо так влюбилось в воды, что вобрало их цвета в себя?
берег огибает море плавной дугой, переходя в скалистые возвышенности. если приглядеться, можно увидеть зелень деревьев.
— карты говорят, что там есть храм, — негромко говорит иваизуми.
ойкава, заворожённый и притихший, кивает.
он смотрит на море вдалеке — и ему кажется, что оно похоже на игристое шампанское, которое они с иваизуми пили на новый год, а после —
после валялись на диване, обнимаясь и обмениваясь лёгкими поцелуями.
ойкава хочет сказать: хаджиме, мы в эпицентре невероятного и сакрального, ты чувствуешь?
а потом он смотрит на иваизуми — как смотрел всю жизнь, каждый день — как он из мальчика с непослушными волосами и округлым лицом стал юношей с яркой улыбкой, вобравшей свет звёзд, — как из лучшего друга он стал возлюбленным, — как он смеялся даже над самыми его, ойкавы, глупыми шутками, —
и он понимает:
иваизуми, ива-чан, его хаджиме — начало и конец всех историй, — тоже чувствует этот момент.
он понимает это по той небольшой несмолкающей улыбке, по тому, как он смотрит на море — реминисценция и полароиды, — как изредка касается его, ойкавы, пальцев и на крошечные тихие секунды, пока море шепчет им истории, они их переплетают.
не чтобы отпустить, но чтобы переплести их вновь через несколько секунд.
— ива-чан? — тихо зовёт его ойкава.
— м? что такое? — иваизуми поворачивается к нему, и у тоору честно глаза слепит.
солнечный свет словно пыльцой вокруг него распыляется.
— а давай каждый год сюда приезжать? а потом… — он проглатывает окончание, потому что сам ненавидит строить планы длиннее пары месяцев. — а потом как будет.
иваизуми — микрокосмом понимание в его глазах отражается, — кивает в знак согласия.
и это совсем ничего вроде не значит, но ойкава чувствует, как по спине мурашки бегут.
они доходят до окончания пляжа и усаживаются на песок, пока ойкава ворчит, что потом бриджи он будет сто лет вытряхивать.
— ты счастлив? — спрашивает иваизуми, и ойкава кладёт голову ему на плечо.
они разгоряченные, уставшие и такие глупые, сидят и слушают море, не понимая его языка. солнце на несколько секунд скрывается за почти прозрачными облаками.
— я счастлив, — просто отвечает ойкава. — а ты?
иваизуми фыркает.
— конечно.
///
— ойкава-сан — загадка, — сказал как-то куними не то киндаичи, не то яхабе.
иваизуми случайно услышал. он не хотел подслушивать — но как вышло.
— я не могу понять, что он за человек, — продолжил куними, — а вроде и в средней играл с ним.
иваизуми вздохнул тогда, уже совсем не удивлённый. ойкава никогда не любил, когда кто-то разгадывал его — горстями грязь и фанерные куски в сторону, — когда узнавал ближе, чем позволяли ойкаве внутренние барьеры.
он не загадка, подумал иваизуми устало.
но крупица правды была:
ойкава не знал себя до конца и не желал. он удерживал свою реальность так, словно её можно было залатать — стежок за стежком, — и иногда иваизуми едва сдерживался, чтобы не схватить его за плечи.
но потом ойкава тихо звал его — беззаветная искренность, — и иваизуми вспоминал, почему не вмешивался.
потому что в этом не было смысла.
потому что ойкава никогда не был загадкой для него.
и любые потолки и стены — давящим гробом с окнами и бесконечным воздухом — гроб, клетки, — иваизуми разделит с ним.
///
— и как надолго мы тут? — спрашивает ойкава, когда они уже и полежали, и походили по колено в море, и даже успели промокнуть насквозь, пока топили друг друга с хохотом.
— ну, — задумчиво тянет иваизуми. — пара дней? несколько?
— четыре-пять, — с сомнением произносит ойкава. — а мы где жить-то будем вообще? на обратную дорогу надо отложить, а то разгуляемся, а обратно на полицейской машине поедем.
— с двумя полицейскими, которые будут отвратительно влюблёнными? — подхватывает иваизуми. — один обязан дымить в окно.
— а в отделении мы встретим девушку, которая будет забирать своих двух непутёвых младших братьев, — воодушевлённо дополняет историю ойкава, и они обмениваются усмешками.
голова уже начинает понемногу наливаться неприятной тяжестью. мигрень уже близко, и ойкава морщится.
— сходим завтра в храм? — спрашивает иваизуми. — ты всё равно хотел, так что…
ойкава улыбается, но чувствует, что получается больше устало, чем радостно.
иваизуми вздыхает, но без какой-то обиды или раздражения, скорее — просто обычный вздох.
они в тишине — нефритовые волны без ряби, сплошное спокойствие спасительным, — добираются до камер хранения, забирают рюкзаки.
покупают по мороженому — мятное у иваизуми, крем-брюле у ойкавы, — и лениво приземляются на лавочку на аллее.
тут не слишком много деревьев, но они создают тень, и этого, в конце концов, достаточно.
до пяти вечера они просто выясняют, во сколько им обойдётся ближайший хостел, и, невероятно довольные своей удачей, — хватает на четыре ночи, — отправляются его искать.
при заселении случаются глупые и смешные — в разрезе будущих историй, — ситуации, при которых выясняется, что либо один из них спит на кровати без постельного, либо они оба спят на одной кровати — "на втором ярусе? вы… окей, да, так", — потом вообще чуть не расселяют по разным комнатам — одна ближе к кухне, а вторая к выходу, — и в результате прямо на входе ойкаве по лицу прилетает дверью.
— ива-чан, — мрачно возвещает он, держась за лоб, — я ненавижу это место.
иваизуми закатывает глаза и усаживает на свободную — вроде бы как, — кровать.
— давай я схожу ещё раз доебусь насчёт постельного, а?
— и тебя пошлют, — вяло тормозит его ойкава, прикрывая глаза. — но если пойдешь, спроси, свободна ли эта кровать, а то ты знаешь…
— ...что ты не любишь второй ярус, — заканчивает за него иваизуми. — окей, скоро вернусь.
ойкава лениво размышляет о том, что скоро подписка на спотифай заканчивается, а он её ещё не продлил — и денег нет.
на какую-то секунду кажется, что он задремал. шею простреливает от неестественного падения на собственное плечо, и ойкава моргает.
он трет лицо ладонями — лоб неприятно пульсирует под пальцами — несуществующее, но ощущаемое, — и, поднявшись, осторожно подходит к окну.
в комнате — раздолье и бардак.
кроме них с иваизуми тут уже пять человек и кажется, словно эта комната — сосредоточение столкнувшихся жизней.
сумки, рюкзаки. на спинке стула висит полотенце. на кривоватом столике — банка из-под пива. на входе в комнату объявление: распитие спиртных напитков запрещено.
— эй, — иваизуми появляется бесшумно, без объявлений — как всегда, — и его ладонь опускается ойкаве между лопаток.
они стоят и смотрят на улицы сахарно-песчаного оттенка. море отсюда похоже на акварель, случайно размазанную по полотну.
— можно ли мне идти следом за тобой, — тихо бормочет ойкава, — и можем ли мы быть всегда столь близки?
иваизуми с лёгким смешком ерошит ему волосы — мягкость в трепетном заботы — всё пастельное, весеннее — и ойкава ему улыбается.
— всё-таки эта кровать свободна, — иваизуми кивает на первый ярус, — и я принёс постельное.
— точно сам не хочешь снизу спать? я могу уступить.
— не, мне без разницы, ты же знаешь.
остаток дня они проводят в полусонном состоянии. знакомятся с обитателями — один из парней предлагает им свои сэндвичи, и ойкава сразу проникается симпатией, — и в девять вечера их отрубает.
///
— подъем, — ойкава выныривает из сна так, словно его вытягивают из болота.
— пошёл нахер, — бормочет он, — я сплю.
— подъем, уже восемь.
— восемь? пошёл…
— да-да, ойкава, а теперь поднимайся, — иваизуми стягивает с него одеяло, и ойкава хмуро садится в кровати.
комната уже пуста.
удивительно, рассеянно думает ойкава, оглядываясь, что я от шума не проснулся.
в итоге к половине девятого иваизуми вытаскивает его из хостела. они лениво спорят, что можно съесть на завтрак.
— можем что-нибудь из холодильника стянуть, вдруг никто не заметит? — ойкава зевает.
они ходят по улочке, вымощенной отполированными гранитными плитками разных цветов. из окна соседнего дома высовывается девочка и громко сообщает кому-то внутри, что дождя нет.
— ага, а потом тебя побьют, — иваизуми фыркает. он неприлично живой для раннего утра. — предлагаю купить продуктов каких-нибудь по акции и из них приготовить поесть.
— хочу омлет, — ноет ойкава, — и кофе, а ещё хочу поплавать! жизнь несправедлива, ива-чан, когда деньги будут давать тупо за то, что дышишь?
иваизуми обещает приготовить ему омлет, если он помолчит пять минут, и ойкава тут же утыкается в телефон. ханамаки спрашивает, какую из последних методик стоит использовать на тренировке, и ойкава тут же с головой уходит в обсуждение.
им везёт в магазине: яйца как раз продают по акции, а молоко чудесным образом не пробивают на кассе в спешке. в честь этого ойкава торжественно хватает четыре пакетика кофе — он ненавидит такой, но это лучше, чем ничего, — и в хостеле они устраивают пир.
и весь день плещутся на море — ровное, тёплое, оно принимает их как своих детей в объятья, — пока ойкава не нахлебывается воды.
около пяти вечера, высохнув на солнце, с растрёпанными волосами — у ойкавы они завиваются в смешные кудряшки, — иваизуми предлагает всё-таки найти храм и посмотреть на него.
сначала они не могут найти дорогу — густые деревья на склонах, — а потом не могут понять, по какой из дорог идти.
— я хочу направо, — заявляет ойкава, — моё чутьё говорит мне, что нам нужно направо.
— а карты говорят налево, — иваизуми фыркает, — поэтому мы пойдём налево, чтобы в итоге не ночевать среди деревьев.
голод ещё не чувствуется.
они поднимаются вверх по склону. дорога неширокая, с обеих сторон — деревья, деревья, деревья. густая зелень, почти чёрная, если смотреть с теневой стороны. потом начинаются ряды аккуратных крошечных домиков.
— а вдруг мы прошли через портал и попали в прошлое? — восторгается ойкава. — посмотри, эти домики словно из прошлого века выплыли!
иваизуми цокает языком. на его лице — то самое смирившееся и немножко весёлое.
— тогда нам нужно найти храм и попросить отправить нас обратно? — предполагает он.
— нет, — ойкава качает головой. — мы останемся здесь навсегда.
есть в его словах сокрытое — тоска невысказанная, — но на этом не хочется останавливаться.
они огибают редкие лужи — "точно тебе говорю, ива-чан, мы в прошлом!" — "дорогой, тут был дождь пару дней назад", — и рассматривают неровные склоны, где высятся охраной деревья.
иногда на дороге попадаются машины, с кузовами, набитыми сетями, удочками и странными мешками. их водители салютуют ойкаве и иваизуми с улыбкой.
дома — белые, с разводами словно от ржавчины на покатых крышах.
ойкава приглядывается иногда и ему кажется, что он может прочесть историю этого места.
— время, — со странным чувством в груди, произносит он.
небо кажется лазуритовым, а облака — сладкой ватой. ойкава останавливается посмотреть на него и вдруг понимает, насколько оно высоко.
происходящая жизнь вновь захватывает его с головой, пока иваизуми осторожно не обхватывает его запястье.
— не думай об этом, — советует он.
и ойкава кивает.
///
ойкава никогда не рассказывал об этом, но однажды ему приснился сон, где он, пожилой и с серебристой сединой — глупое мелирование, снега ядерной зимы, — в одиночестве сидел в гостиной своей огромной квартире.
там были высокие потолки и полнейшее бездушие, родившееся от одиночества.
бессмысленный порядок. тишина, поселившаяся вторым человеком в комнатах.
иваизуми хаджиме не было в его жизни — больше не или вообще, ойкава не ведал, — и она выцветала полароидами на солнце — цветущее чёрное пятно в жизни.
и он сидел в своей прекрасной гостиной, пока не заснул — пока ойкава не проснулся в своей кровати, испуганный и с комом в горле.
— хаджиме, — позвал он, но никто не откликнулся.
страх вцепился в горло — ложь ли сон или иваизуми действительно лишь фантазия, — и ойкава вскочил с кровати.
уже в гостиной — неидеальной и крошечной, с фигурками, которые дарили ему на новый год — кролик, дракон, — с подушками, полинявшими от времени, — ойкава осознал, что ему всё ещё лишь семнадцать, а иваизуми спит дома.
он закрыл глаза и практически заплакал.
не то от облегчения, не то от ужаса.
с того момента крошечная мысль — кошмар прекрасной резьбой, — о том, что время может их разлучить, не давала ойкаве покоя.
///
храм совершенно крошечный, спрятанные между деревьев. краска — разные оттенки красного, чёрный кое-где, — немножко осыпается от времени.
— как думаешь, о чём попросить богов? — с улыбкой спрашивает ойкава. — я бы попросил денег. ну, или по крайней мере много удачи.
— о здоровье? — неуверенно предполагает иваизуми.
ойкава прикусывает язык.
его мама болела последние два года, и естественно, что иваизуми попросит об этом.
шутить расхотелось.
— тоже хорошо, — тихо откликается он.
лестница каменная, широкая. кое-где она заметно осыпается — кусочки темно-серого, камушки, — и ойкава вновь задумывается над тем, сколько этому храму лет.
они топчутся у входа и всё-таки решают не заходить внутрь.
ойкава складывает руки и закрывает глаза.
поднимается ветер. до конца июля осталось два дня, но осень совсем ещё не чувствуется.
я хочу, чтобы мы с хаджиме навсегда остались вместе, это единственное моё желание. даже если мы будем под мостом жить или в лесу, или скитаться по городам, неважно, я просто хочу остаться с ним, я люблю его больше, чем смогу полюбить кого-либо еще. пожалуйста, исполните моё желание или поддержите меня в том, чтобы я сам его исполнил, пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста умоляю.
когда он открывает глаза, иваизуми уже смотрит на него.
— обними меня? — слабым голосом просит ойкава, и иваизуми — конечно же, — притягивает его к себе.
в его объятьях ничего не страшно, и никакая катастрофа не способна коснуться их.
///
так и проходят их дни.
иногда ойкаву тянет поздним вечером погулять по таинственным улочкам, когда свет фонарей ещё тёплый, а воздух — оседающая нежность на коже.
они ходят через переулки без цели и смысла, переплетая пальцы и обнимаясь на пустом берегу, пока море сплетается в любви с ночным небом.
делают фотографии — улыбки, улыбки, нелепые рожицы — я сделаю так, только если сделаешь ты, — кромка моря, облака причудливых форм. покупают крошечные открытки для друзей и даже кормят — со вздохом в пустых кошельков, — кошек в переулках. они потом ходят по пятам и мурлычут, и ойкава хихикает, поднимая кого-нибудь из них на руки.
иваизуми готовит обычно завтрак — а ойкава ужин. на кухне вечно духота и работают электрические плиты.
а однажды они совсем случайно находят маленький магазинчик — вывеска с полустертыми иероглифами, бордовая краска, на окне — забавные наклейки.
— ива-чан, смотри! — ойкава подскакивает в витрине, и иваизуми крайне тяжко вздыхает за его спиной.
— тут потеряли ноль, — уверенно говорит он, сразу понимая, на что ойкава смотрит с восторгом.
— давай зайдём и спросим?
— ты не отстанешь, да? идея фикс. опять.
в итоге ойкава ожидаемо распахивает дверь — колокольчик приветливым "дзинь", — и сразу целенаправленно двигается к кассе.
продавцом оказывается милый юноша их возраста, который объясняет, что ошибки в цене никакой нет и более того: оба серебряных браслета стоят триста йен.
— мы возьмём, — счастливо щебечет ойкава, и юноша прячет улыбку. — ива-чан, видишь, я не ошибся.
магазинчик изнутри кажется уютным и отдающим артхаусом. деревянные балки, свечи в углах, всё в каком-то приятном полумраке.
они покупают браслеты — никакой гравировки, даже на цепочку больше похоже, — и ойкава надевает сначала свой, а после помогает иваизуми.
— у нас парные браслеты, — он тихо хихикает, и странное тихое счастье в груди расползается солнечно-жарким. — как тебе?
иваизуми осторожно берет его запястье, и их браслеты соприкасаются — круги на воде — детство, детство — воздушные шарики в небо с детской площадки — крошечная протянутая ладонь, — одно в другое, — и ойкава смеётся.
в деревьях начинают петь птицы.
///
вечером последнего дня они лежат на берегу и смотрят на алый закат, который по краям пылает апельсиновым. и смотрят на солнце сквозь пустую бутылку из-под воды. на то, как последние лучи в каплях рассеиваются — рубиновое в гранатовое, в сангрию, в нежно-ванильное, если правильно повернуть. а иногда половинки солнца отражаются в каждой крошечной капле, словно в лабиринте зеркал.
они придумывают названия цветам, которые не могут определить.
ловят солнце, крошечное, дотлевающее угольком золотого, и представляют, что увезут его в бутылке к себе домой, чтобы зимами смотреть и видеть:
вот закат, который мы поймали, а вот мы, сидящие с краю тем летом.
до двух ночи они гуляют по улицам, утонувшим в густом сумраке. нелепо танцуют на берегу, пока песок замедляет движение.
звёзды — яркие спутники, свидетели их совместного и разделённого на двоих.
— хочу всегда так танцевать с тобой, — признаётся ойкава, — с первого того раза, когда ты ещё упал на меня и мы разбили тебе нос…
— ты заехал мне локтем, — беззлобно поправляет его иваизуми.
его ладони — одна на плече, пальцы касаются яремной вены — пульс слушать, словно эхо волн, — а вторая между лопаток ойкавы.
тот обнимает его, сцепив пальцы в замок на шее иваизуми.
— да-да, — отмахивается он, — и вот с того дня я знал, что хочу танцевать с тобой всегда.
— нам было семь.
— ива-чан.
— ну что? ты тогда две недели не разговаривал со мной.
— ты оставил мне синяк на рёбрах!
— ты мне разбил нос?
— ива-чан! я пытаюсь быть романтичным!
они смеются, и эхо разносится по пляжу.
и потом лежат, лицом к лицу, обмениваясь вдохами и выдохами, касаясь щёк и лба мягкими поцелуями.
море шумит — в них — повсюду — объятьем, и на те минуты, в которых они длятся влюблённым оркестром в честь неугасающей весны, кажется:
кроме них на этой планете никогда никого даже и не существовало.
только они:
иваизуми и ойкава.
ойкава и иваизуми.
и ничего, ничего больше не надо.
///
— всё положил? — спрашивает иваизуми, пока ойкава безуспешно пытается высушить волосы чьим-то феном.
фен, кажется, видел первую мировую, поэтому кряхтит старыми отважными стариками.
— да-да, — он раздражённо выдергивает штекер из розетки и вздыхает. — автобус в двенадцать, если мы поторопимся, то успеем ещё раз посмотреть на море.
— так море это или океан? — задумчиво вопрошает иваизуми, застёгивая рюкзак.
— для нас — море, — уверенно отвечает ойкава.
они сдают постельное бельё и чуть ли не наперегонки торопятся в последний раз взглянуть на место, к которому привязались.
море похоже на недвижимое стекло. ни ветра, ни волн — воля спокойствия на прощание, — только люди, чей смех глухими радиопомехами доносится до их ушей.
— ива-чан, — зовёт ойкава, и как впервые влюбляется.
не в человека, но в этот момент.
в то, как его человек чуть приподнимает брови, наклоняет голову едва-едва — внимание безусловное, — и красота мира — синоним его.
— давай сюда приедем в следующем году? — спрашивает ойкава.
иваизуми подцепляет его мизинец своим, и они смотрят — не на море впереди, но на море в глазах друг друга.
— хорошо, — просто откликается иваизуми.
ойкава кладёт подбородок ему на плечо и в груди зарождается глупая тоска по тому, что он ещё даже не успел потерять.
— хорошо, — эхом повторяет он.
в угасающих секундах — ахнувшее сердце в замедлении ударов, — ойкаве кажется, что он видит их здесь через год, через два, через десятилетие.
он задерживает дыхание.
вон же они.
стоят на фоне ярко-синей воды, похожей вдалеке на брызги шампанского, и смеются так, будто никакого мира больше и нет.
так, будто они — друг для друга — и есть целый мир.