Work Text:
Ветви кустарников били по ногам, заросли острой осоки и камни врезались в ступни, влажный холодный воздух леса Тиндзю тяжело оседал в легких. Сумеречная меланхолия, последний вздох астры и еще бог знает сколько светящихся бутонов со странными названиями складывались в узор калейдоскопа. Обычно успокаивающий ветерок больно врезался в лицо, заставляя ронять редкие слезы на бегу. Обычно мягкие ветви аралии цеплялись за одежду, срывая клочки ткани. Холодная вода ручья обжигала ступни, словно просачивалась под кожу, летела по венам вверх, целясь в самую пустоту, заставляя задыхаться от подкрадывающегося ледяного ужаса. Или, может быть, от бега. Непонятно. Неизвестно. Неважно.
Тишина пещеры оглушала. Ни взмаха крыла летучей мыши, ни эха от торопливых шагов и тяжелого дыхания, ни потрескивания костра. Ничего. Пустота и темнота. Так даже лучше. Здесь его никто не найдет, в этой богом забытой пещере, бережно упрятанной за водопадом. Может быть, ему стоило просто лечь здесь и уснуть на еще одну добрую сотню лет. Но стоило прикрыть глаза хоть на мгновение — вместо блаженной черной пропасти кружились разноцветные блики. Лица людей, клинки, чужая кровь, уродливо капающая с рук, тошнотворный фиолетовый свет, исчезающие блики в мертвых глазах, рты, искаженные гримасой ненависти и боли. И смех. Пронзительный, сумасшедший, бесчеловечный смех звенел в ушах, сковывая словно льдом, сжимая легкие так, что дышать становилось невозможно. Глаза широко распахнуты, уши закрыты руками, но от этого никуда не деться. Никуда не деться от этого всепоглощающего страха — ужаса — в котором невозможно признаться даже самому себе.
Капля воды падает на колено, — он правда хотел бы закричать от неожиданности, — но не может произнести ни звука, ни пошевелиться, скованный этим ощущением, как будто его разом лишили возможности говорить, двигаться, даже дышать — его могли бы. Может быть, уже лишили. Он ничего не знал. Он не знал, было ли что-то не так с клинком того агента, он не знал, был ли тот пар отравлен. Он знал лишь то, что скоро черная пустота начнет вглядываться в ответ его глазами. Его зубы будут сверкать под светом ламп, его взгляд будет пожирать его, его руки снова возьмут скальпель и безжалостно разрежут грудь, лишая последней надежды на человечность. Он неумолимо поджидает его за ближайшим кустом, за камнем, от него никуда не деться, не сбежать, он найдет свою игрушку даже на краю света, он достанет его даже из-под земли. Может быть, смерть была не таким уж плохим вариантом. По крайней мере, он умрет не потеряв достоинство, он умрет свободным.
***
Лес Тиндзю был спокойным в этот вечер. Монстры покинули свой лагерь, и теперь между деревьями разносился лишь умиротворяющий щебет птиц и треск сверчков. Ни одной враждебной души, светлячки бесстрашно садились на нос.
В руках Казухи была связка сухих ветвей и букет светящихся цветов — пещера за водопадом оказалась слишком сырой и темной, костер погас до рассвета. Следовало бы раздуть огонь посильнее — Казуха не хотел, чтобы он и его спутник там простудились.
Он назвал эти растения «обещанием ночных цветов» еще давно. Тогда он поклялся отомстить ей за всю принесенную боль, и долгое время скитался, пока не набрел на них. Лес стал последним пристанищем его беспокойных метаний. Распускающиеся под лунным светом бутоны словно тянулись за чем-то — кем-то — кто давно их покинул. Но ночь недолговечна, и наутро они увядали. Он не хотел стать одним из этих цветков. Жизнь была коротка, словно взмах крыла бабочки, и он не хотел тратить драгоценные минуты впустую на горькую месть. Время имело значение.
***
Казуха вошел в пещеру, освещая темноту голубым букетом. Он почти ничего не видел, но чувствовал.
— Скара? — Казуха отбросил вязанку веток и бросился вглубь.
Он сидел в углу пещеры, прижавшись спиной к влажному камню, подтянув колени к подбородку, и закрывая уши руками. Казуха поднес цветы ближе, осматривая его состояние.
Я знал. Он пришел за мной.
В черной бездне перед взором появились сверкающие льдинки его зрачков. Он мог поклясться, что уже чувствует его руки у себя на коже, его железную хватку, против которой бессилен даже он сам.
— Скара! — Казуха схватил его за запястья, пытаясь обратить внимание на себя.
Он тряс его за плечи, пытался разжать словно задеревеневшие пальцы, пытался заглянуть ему в глаза, но ничто не помогало. Он обхватил его лицо ладонями и утер слезы с щек.
— Не знаю, где ты, но вернись ко мне, пожалуйста.
— Вернись ко мне, немедленно, — его ухмылка чувствовалась где-то глубоко внутри, растекаясь ядовитой черной жижей.
— Я больше не знаю, что делать, — в глазах Казухи плескалось отчаяние. — Надеюсь, ты простишь меня за это…
Он наклонился и бережно прижался своими губами к его.
И нарастающий звон в ушах взорвался тишиной. Голубая пелена перед взглядом растворилась в красном.
— Казуха?.. — он коснулся пальцами губ. — Что ты делаешь?
— Слава богу… — Казуха порывисто прижал его к груди и быстро отстранился. — Я… Эм. Ты ни на что не реагировал, так что…
Что?
Он перевел взгляд на букет цветов, сияющих тошнотворно голубым, и вздрогнул.
— Выброси это.
***
Костер приветливо затрещал, разбрасывая вокруг себя искры.
— Получается, они послали за тобой погоню, чтобы вернуть в Фатуи? — спросил Казуха, набрасывая свое одеяло на его дрожащие плечи.
— Угу.
— Но зачем?
— Потому что Дотторе так захотел. Гнозис теперь у них, а с новыми технологиями из Сумеру кто знает, что он собирался со мной сделать.
— Разве он не мог бы сделать из него сердце для тебя? Почему ты боишься?
— Я не боюсь. Страх это чувство, а чувствами обременены только люди.
— Скара, — Казуха осторожно подсел ближе и невесомо провел ладонью по его волосам. — Я нашел тебя здесь, в углу, плачущего и ни на что не реагирующего. Ты определенно боишься.
— Я не боюсь! Я просто… — он посмотрел на свои дрожащие пальцы.
Я боюсь?
— Это был бы путь в один конец, Казуха. Я просто знаю. Из его лаборатории вышел бы уже не я, а кто-то другой. Я не знаю, для чего еще я им теперь нужен, кроме как для того, чтобы сделать из меня машину для убийств. Я отдал им гнозис, я выполнил свою задачу, но правда в том, что это слишком удобно — иметь на своей стороне бессмертную куклу, чья сила сравнима с силой Архонтов. Но я больше не хочу этого. Я дал им все, чего они желали, но они не дали мне ничего взамен. Ни их чертов Глаз Порчи, ни гнозис не способны дать мне того, чего я хочу. Я обречен на вечные страдания.
Он судорожно вздохнул, чувствуя, как слова выбили из легких весь воздух.
— Скара, — Казуха обхватил его руку своей и медленно провел по ладони большим пальцем. — Посмотри на меня.
Он поднял глаза и встретился с его слишком ласковым, мягким взглядом.
— Знаешь, я замечал… тебе нравится сладкое. Больше всего ты любишь эти запеченные в карамели яблоки.
Он вопросительно поднял бровь.
— Еще я замечал, что ты любишь тепло. Наверное, из-за того, что твоя кожа постоянно холодная, и ты не можешь согреться, — он переплел их пальцы. — И я видел… как на рассвете ты мечтательно смотришь вдаль. Клянусь, я никогда в жизни не видел настолько живого взгляда, — Казуха приблизился так, что теперь горячее дыхание опаляло его лицо. — Ты понимаешь, что это значит?
Яркие отблески пламени плясали на коже, подсвечивая алые глаза, искрящиеся теплом, так сильно отличающиеся от той ледяной синевы. Он сглотнул.
— Что?
— Что ты человек, Скара. Ты не обречен на вечные страдания, как и никто другой. В тебе есть гораздо большее. В тебе целый океан эмоций, и я хотел бы в нем раствориться. Просто позволь мне… показать.
Он почувствовал, словно в груди расцветает плющ — не удушающей хваткой, но будто заполняя пустоту, собирая и склеивая воедино. Он будто бы чувствовал биение этого призрачного сердца, и, повинуясь порыву, подался вперед, соединяя их губы.
— Я… позволяю тебе.