Work Text:
Есть много видов магии, которые могут разрушить душу. Некромантия — игра со смертью и в смерть, где могильное дыхание, гниль и разложение преследуют тебя всюду, демонология с ее кровавыми обрядами и жертвами, страхи, следующие за тобой по пятам, — не зря от культистов отмахивались, не зря вылавливали, пытаясь вырвать из пучин мрака.
Иллюзии убивали тоже. Меняя окружающий мир, они исподволь меняли рассудок и того, кто творил, не врываясь в разум подобно ломящейся в узкие двери толпе, нет, иллюзии всего лишь меняли осколки в мозаике мира. Правду, жестокую, страшную, пугающую, выпивающую желание жить, — на красивую, сладкую, но ложь. Мир иллюзионистов, извращенный мир, где они не могли отличить настоящее от придуманного, где твердая земля могла оказаться пропастью, ядовитые пауки — бабочками, где стены сжимались там, где могла пройти толпа, и небо уходило ввысь, когда и голову поднять трудно, сводил их с ума. Заводил в лабиринт иллюзий и реальности. Чем больше заклинаний — тем меньше каждый маг замечал разницу между реальным и фальшивым. В отчаянии цепляясь за действительность, маги стремились придумывать якоря. Что-то важное, нужное, ценное, что удерживало в шаге от безумия, не позволяя сорваться в бездну. Сошедший с ума маг мог уничтожить город, всего лишь погрузив его в пучину созданных его разумом кошмаров, повторяющихся за разом, в пучину искореженных видений. Сошедших с ума убивали — ради их же блага. За иллюзионистами следили, направляя их, поддерживая, не давая творить ту магию, что затронет разум.
И если хоть один перешагнет черту — смерть. Хотя для самих иллюзионистов разницы не существовало, мир иллюзий, где их тайные желания смешивались с самыми большими сожалениями, был хуже смерти и не привлекал никого. И потому они тщательно следили за собой, укрепляя свою жизнь якорями — яркими воспоминаниями, дорогими людьми, сильными переживаниями.
Магистр Микио — сильный иллюзионист. Он занимает место в Совете, среди самых талантливых и выдающихся магов — наверное, это значит, что Микио лучший. Или хотя бы один из них. За ним всегда приглядывает Председатель Совета — въедливый, желчный старикан. Партар относится к Микио, как к шкодящему коту, который, несмотря на поганый характер, все-таки ловил для него мышей. Но, может быть, никогда не воспринимал всерьез. Или воспринимал. Боялся страшной силы, стремился ограничить, не дать впасть в безумие — поэтому столько строгих выговоров, наказаний. Пытался ли Партар сделаться якорем для Микио, иллюзионист не знает, но Партар им был. Удерживал. Или старался удержать. И для Микио это одно из самых горьких осознаний в его жизни, настолько горькое, что Микио Партару боится смотреть в глаза.
— Председатель, я сошел с ума, я запутался в своих масках, я вижу кошмары во сне и наяву, вижу, потому что уже не могу понять, бодрствую я или продолжаю спать, мне страшно, одиноко, и якоря не держат — цепи, скреплявшие нас, ржавеют и превращаются в труху, я корабль, который почти затерялся в волнах, который скоро попадет в шторм, эти соленые брызги почти касаются лица, и ветер обдувает лицо, меня уже не вернуть…
Микио вздыхает и прячет глаза — всегда. Ему не хватает сил сказать другим о своем безумии — сил и смелости. Его обнимает магистр Эрлеан, изумительно горячая, настоящая, и Микио обнимает в ответ, целует, пытаясь спасти те гнилые нити, что связывали его с Алией, его удивительной, прекрасной спасительницей с янтарными глазами - эй, магистр, они похожи на кусочки солнца, вы знали? Слишком страшно. Микио глядит на нее и улыбается: все в порядке, даже если я кричу по ночам, если цепляюсь в тебя, когда просыпаюсь, я все еще не запутался, я все еще вижу свое лицо, все еще могу проговаривать детские глупости, могу дурачиться, я все еще настоящий, я не иллюзия!
Он не знает, кого обманывает больше: ее или себя. Микио хочет чувствовать реальность, и в руках появляется лезвие — боль ведь отрезвляет, правда, так ведь? Боль дает почувствовать себя живым. Кровавые полосы на его руках, груди и животе похожи на цветы, огромные бархатные розы, что прорастают сквозь его кожу наружу, тянутся к свету.
Никто их не видит. Никто не видит шрамов — рубцов, накладывающихся друг на друга. Микио касается их пальцами, чувствуя сквозь любую иллюзию, они настоящие, он чертил их, пытаясь вырезать слова о том, что он не потерялся еще. Они — один из его якорей.
С каждым днем объятия, в которых держит его мир, становятся слабее, Микио может пошевелить руками, выпутываясь из нитей, из цепей, которые держат его. В руках — ворох воспоминаний, в которых лица, множество лиц, смеющихся, плачущих. Смотрящих с ожиданием, осуждающих. Равнодушных. Они смотрят на него, вглубь него, пытаясь о чем-то напомнить, о чем-то рассказать. Микио их не знает. Микио с каждым днем все больше забывает, для кого он продолжает держаться за действительность. Тогда его будят горячие руки, теплыми прикосновениями Алия обозначает поцелуи, и иллюзионист улыбается на ласку: я все еще тут. Он все еще помнит сон, где его ждет целитель с глазами из самого серого льда, который улыбается и ждет — его, а не самую прекрасную из принцесс, его, а не Ирен.
Реальность больно царапает и режет — почти как битое стекло, которое сжимаешь в кулаке. Микио путается в масках — он устал улыбаться, но и плакать не умеет. Он кричит, когда никто не видит, не зная, что его крик звучит тихим хрипом. Его страдания — иллюзия, его любовь — иллюзия, его боль — иллюзия. Новые шрамы расцветают на теле, новые шрамы появляются в душе.
Безумие манит обещаниями. В действительности Ленге обнимает и целует красивую жену, улыбаясь ей, в иллюзии только Микио может обнимать его, лицо пряча на чужом плече. И в реальности, и в мечте, Ник — настоящий, нужно лишь выбрать того, с которым сердце не рвет на куски. Зудящие шрамы напоминают о себе, поют, что правильно быть там, где больно, и Микио открывает глаза, а теплая Алия доверчиво прижимается к нему. Ее огонь становится все холоднее, и глаза из янтаря превратились в потускневшее цветное стекло — магистр, пожалуйста, спасите!
Алия безумно горячая, Микио помнит это слишком ясно, но сейчас ее руки холодны, и он закрывает глаза, придумывая себе мир, где магистр Эрлеан все еще жгучая, как пламя, как пожар.
Микио придумывает мир, где руки не надо покрывать шрамами — Ник заботливо вынимает из пальцев лезвие, спасая и оберегая.
Микио придумывает мир, где нет зеркал — он не хочет смотреть на постоянно меняющее лицо, он не хочет знать своих масок, не хочет теряться и путаться. Микио придумывает мир, где нет принцесс, эпидемии, умирающих учителей, где нет иллюзий. Микио закрывает глаза — навсегда.
Алия кричит, и ее крик становится новым началом.
На белых-белых простынях лежит мужчина, чьи руки — сплошной шрам. Белые-белые волосы покрывалом ложатся на подушку, а на тонких губах застыла улыбка.
Алия кричит, и мир начинает меняться.