Work Text:
Он встречает его в таверне совсем мальчишкой. Лютик распевает похабные песни и ловит собой тухлые овощи, а порой и початые кружки. Геральт не уверен, заслужил ли тот столь холодный прием только лишь за то, что тематика его песен не пришлась по душе народу в трактире, но вмешиваться он не намерен. Тем не менее, высшие силы, в которые он совершенно не верит, решают иначе и направляют певца — или кто он там? — прямо к столу угрюмо нависающего над кружкой ведьмака. Геральт и сам впоследствии не сможет вспомнить, как же так оказалось, что настырный поэт так и остался в его компании вместо того, чтобы в ужасе убежать при первой возможности.
Булка в гульфике, прямо скажем, была отвратительным аргументом и худшим из всех возможных. В любой другой ситуации ведьмак бы прогнал незадачливого шутника, но в случае с Лютиком все произошло совершенно наоборот — было в нем что-то такое, чего Геральт не мог ни понять, ни объяснить, но именно это «что-то» не позволило ему грубо рявкнуть на нежелательного нарушителя спокойствия и прогнать его восвояси.
Лютик оказывается чересчур разговорчивым спутником — ведьмак врагу бы такого не пожелал. Но со временем даже суровый убийца чудовищ умудряется отвыкнуть от тишины и начать воспринимать чужую болтовню, как неотъемлемую часть своего пути и себя самого. Лютика много, он везде и всюду, куда бы Геральт не сделал шаг, бард уже там, готовый спеть, сыграть на лютне, засыпать вопросами и хаотичными фразами или все сразу. Геральт вздыхает и терпит, рычит и еле сдерживает раздражение, а потом внезапно смиряется. Не происходит ничего из ряда вон выходящего, просто Лютик перестает ощущаться иным, чужеродным и лишним, и ведьмак с удивлением понимает, что здесь — рядом с ним, шагая след в след, — поэту самое место.
Откровение посещает ведьмака неожиданно, сваливается на него, словно снег на голову, несколько позже, чем в нее же летят так ненавистные сильвану Торкве, с которым им приходится столкнуться из-за острой нужды в средствах, стальные шарики. Осознание падает на него камнем, придавливает своим весом, пригибает к земле. И мозаика складывается. То, чего Геральт так долго боялся, то, от чего так долго бежал и что так отчаянно отказывался признавать, бьет его наотмашь прямо в лицо, и он даже увернуться не успевает.
Все становится простым и понятным: и пир в Цинтре, и собственная не самая положительная реакция на Лютиково желание оказать посильную помощь при подготовке к нему, и удовлетворение от своей довольно жестокой шутки, спасшей, тем не менее, барда от ревнивого супруга очередной очарованной им светской львицы.
Лютик — всего лишь мальчишка, запоздало понимает Геральт, когда приходит в сознание связанным с ним спина к спине в окружении враждебно настроенных эльфов. Он не знает, почему раньше упускал из виду столь важный факт, забывая, что парень рядом с ним — не сверхчеловек, как он сам, а всего лишь обычный смертный. Похоже, озарение продолжает снисходить на ведьмака, потому что следующую свою связную мысль он даже озвучивает, облекая ее в слова просьбы отпустить его спутника, как непричастного. Даже глупец понял бы, что просьба бессмысленна, но Геральт теперь ощущает себя значительно хуже глупца, и терять ему больше нечего. А вот Лютику за свою напускную дерзость приходится поплатиться лютней. Ведьмак не видит — чувствует, — как неестественно напрягается его спина и идет мелкой дрожью, когда он беспомощно наблюдает за ломающей инструмент пополам эльфийкой. Геральт не видит лица барда и благодарен судьбе хотя бы за это. Он отчетливо чувствует закипающий внутри гнев и готов поспорить, что его глаза сейчас наливаются золотом. Пожар в его груди разрастается до невообразимых размеров, ярость ширится и растет, пока ей не становится тесно даже в ведьмачьем теле. Когда Торувьель подходит поглумиться над беззащитным и связанным пленником, он с неописуемым наслаждением подминает ее под себя и бьет лбом по лицу за неимением другого оружия. Та верещит, и спина Лютика расслабляется хотя бы немного.
Лютик клятвенно обещает написать о Геральте свою лучшую балладу и начинает сочинять ее на ходу, нисколько не стыдясь того, что безбожно перевирает события. В его поэме ведьмак из плененного глупца превращается в героя-победителя, спасшего парня от злых и ужасных эльфов — ведь «уважением историю не пишут». И на этот раз Геральт даже не может быть полностью уверен, что действительно недоволен таким вопиющим нарушением мировой справедливости со стороны своего спутника. Они продолжают путешествовать, Лютик продолжает распевать свою новую балладу, которая мгновенно приходится по душе народу, теперь относящемуся к воспеваемому в ней ведьмаку чуть поприветливей, а сам Геральт продолжает быть безнадежно влюбленным и давить в себе чувства, даже не осознавая, что чем сильнее усердствует, тем быстрее они растут и пожирают его.
Геральт не может понять, зачем Лютик все это делает: зачем смотрит так восхищенно, зачем доверяет всецело, зачем трещит без умолку и липнет, как банный лист. Поначалу, надо сказать, он даже принял поведение барда за флирт, но довольно быстро в своей догадке разубедился, увидев, что тот общается так со всеми. Пришлось признать, что Лютик — просто любвеобильная зараза, однако вопрос о том, почему он прибился именно к нелюдимому ведьмаку, оставался открытым.
Лютик рассказывает о том, сколько сотен девиц были от него без ума и, наверняка, плакали долгими темными ночами от одиночества, не в силах забыть о нем. Лютик рассказывает, как просто понять, влюблен ли в тебя человек. Лютик хвастается тем, что все его дамы сердца любили его до беспамятства, и только потому, что ему было об этом известно, он позволял себе потакать их любви. Лютик утверждает, что запросто обнаружит чужие чувства к себе. Геральт мысленно очень громко смеется, но вслух не говорит ничего.
Ведьмак так и не заговаривает с поэтом о своих — а зачем, если и так ясно, что ни малейшего шанса у него нет. Во-первых, Геральт — мужчина, а ни одно Лютиково красочное описание очередного его любовного похождения не повествовало об однополой любви. Во-вторых, Геральт — мутант, существо, превосходящее человека физически, а значит, переставшее быть таковым. Звучало, конечно, совершенно неутешительно и чересчур грубо, но таковы факты, а с фактами не поспоришь.
«Молчи, — говорит себе Геральт, — молчи, иначе сделаешь только хуже.» Ведьмак не умеет выражать чувства, и абсолютно уверен, что одним их упоминанием разрушит их с Лютиком дружбу. Не он ее строил, не он преследовал человека с самой первой их встречи, но именно он привязался сильнее, чем следовало. Это самая большая его ошибка после, разве что, его появления на свет.
От осознания собственной беспомощности становится тошно, но и это ощущение Геральт прячет глубоко в душе, подальше от света, от мира и от обычных людей. Если бы Геральт не был мутантом, если бы он был человеком, он бы, наверное… что? Что бы он сделал? Разозлился? Расплакался? Что? Он не может найти ответа на этот вопрос и просто смиряется. В конце концов, Лютик — вот он, протяни руку и дотянешься до растрепанной шевелюры. Ведьмак не протягивает.
Все случается слишком быстро: джинн, желания, встреча с Йеннифер. Когда Геральт оказывается очарован ей, он бездумно бросается в омут новых чувств с головой, пытаясь Лютика из этой самой головы выбросить. Ничего не выходит, ведь именно ему он и обязан всем тем, что между ними с чародейкой сейчас происходит. Но ведьмак предпочитает об этом забыть и хоть немного побыть эгоистом, тем более, что Йеннифер и сама, похоже, совершенно не против разделить с ним постель и сердце, а это именно то, что ему сейчас нужно. Йеннифер занимает все его мысли, оттесняя Лютика на второй план, и Геральт этим почти доволен, пока с чародейкой не приходится расстаться.
После того, как он ощутил чужую любовь и хотя бы на пару мгновений почувствовал себя нужным, душащее ощущение одиночества от возвращения к компании барда и лошади многократно усиливается, ведьмаку порой хочется обратиться тем самым белым волком, которым его именуют благодаря Лютиковым стараниям, и выгрызть из себя эту тоску вместе с сердцем.
Они сталкиваются с Йеннифер снова совершенно случайно, когда Геральт уже окончательно утомлен собственным молчанием и бездействием. Она появляется на его пути, когда он готов совершить еще более непоправимую ошибку, чем уже совершил, — все такая же неотразимая, хоть и со своими еле заметными изъянами, но гораздо сильнее уставшая. Она сопровождает рыцаря, вознамерившегося убить дракона и присвоить его богатство, у Геральта такая же цель. Сама судьба, казалось бы, хочет свести их.
Но даже судьба бессильна против ведьмачьей любви.
Геральт смотрит на Лютика, флиртующего с зерриканками, и Геральту тяжело. Что-то давит в груди, и он одновременно удивлен и расстроен от того, что чувствует это. Он силится отбросить чувства, как делал сотни и тысячи прежних раз, но ситуация осложняется, складывается словно в слоеный пирог, где одно накладывается на другое и намертво склеивается с ним.
Геральт взбешен, Геральт выведен из себя, ссора с Йеннифер становится последней каплей в чаше его терпения, а затем очень не вовремя появляется Лютик, и ведьмак срывает свою злость на том, кто точно не сможет ему ответить. Бард замолкает с первыми звуками его голоса, и на его лицо больно смотреть — теперь Геральт знает, как оно выглядело тогда, у эльфов в плену, когда Торувьель сломала его лютню у него на глазах. Ведьмак ломает не лютню, ведьмак ломает доверие. И Лютик уходит.
Раскаяние настигает Геральта уже через час, когда он размашистым шагом спускается с горы с отчетливым желанием напиться до беспамятства или смерти. Он и не знал, что без Лютика мир окажется настолько пустым. Звенящая тишина ощутимо давит на плечи и спину, и с каждым шагом становится все тяжелее. Сейчас ему как никогда необходимо остановиться и хорошо обдумать свои последующие слова и действия на тот случай, если ему повезет выбраться из той ямы мрачных мыслей, в которую он себя собственноручно загнал, и отправиться на поиски Лютика.
Однако единственным, на что он оказывается способен, добравшись до таверны, становится заказ комнаты на неделю и убойного количества алкоголя. Геральт все-таки напивается до потери памяти, после чего добирается до комнаты чуть ли не ползком и обессиленно рухает на кровать. Так продолжается семь дней, пока на седьмой к потрепанному и почти потерявшему связь с реальностью ведьмаку не заявляется солтыс с внушительного вида кошелем, издающим приятный звон денег, и просьбой истребить недавно возникшее близ деревни чудовище.
— Когда начались нападения? — спрашивает Геральт, вновь почувствовав себя живым и ожидает услышать, что монстр терроризирует людей держит их в страхе месяцами, но никак не то, что в итоге слышит:
— Нападения? Помилуйте, милсдарь ведьмак, какие нападения, чудище-то незадолго до вас к нам пожаловало.
— Вы, верно, шутите, — Геральт приподнимает бровь, не понимая, чего же от него тогда хотят, если за все те семь дней, что он здесь, вред деревне нанесен не был, а значит, монстр безобиден.
Выясняется, тем не менее, что шутить солтыс не был намерен, а чудовище, по описанию парочки видевших его мельком деревенских, оказывается волколаком в своем волчьем обличии. Насколько Геральту известно, териантропы, к коим относится волколак, вполне способны контролировать себя и свои превращения в зверей, но не всегда, к сожалению, и не во всех ситуациях. А потому, хочет он того или нет, совершить визит вежливости в окружающую деревню чащу, где обосновался оборотень, ему все же придется.
В эту ночь, как назло, полнолуние, но откладывать больше нельзя, и у Геральта не остается иного выбора, кроме как сунуться напролом сквозь бурьян кустов, сухих веток и цепкой травы, создавая достаточно шума, чтобы тот, к кому он пожаловал, сам вышел встретить незваного гостя и упростил им обоим ситуацию.
Ситуация действительно упрощается, когда в какой-то момент перед ведьмаком бесшумно материализовывается огромный волк, всем своим видом выражая если не готовность вступить в диалог, то хотя бы выслушать реплики Геральта. Тот, верно истолковав намек, благодарно кивает и откашливается, готовясь начать, но волк не дает ему этого сделать и приходит в движение, сочтя, похоже, его достойным того, чтобы увидеть его истинный — человеческий — облик.
И у Геральта перехватывает дыхание.
Волколак отходит в тень деревьев, прислоняясь спиной к стволу, растекается по нему мрачной фигурой. Ведьмак делает неуверенный шаг навстречу.
— Лютик, — говорит он.
— Геральт, — отвечает ему неясная тень.
— Лютик, ну, в самом деле, хватит быть идиотом, — пытается ведьмак, — и пойдем, наконец, отсюда. Тебе нужно вернуться, — он не знает, куда барду «нужно вернуться» — к людям в деревню, в таверну или к нему, — но он подумает позже, сейчас важно лишь забрать Лютика из этой неприветливой глуши. — Пойдем, — повторяет он и протягивает руку в направлении тени.
— Нет, — говорит тот, и Геральт неожиданно четко осознает, что это первый раз, когда Лютик перечит ему. Голос поэта звучит твердо, в нем слышится непривычная сталь.
В эту ночь ведьмак уходит ни с чем, слыша за спиной угрожающее волчье рычание.
А наутро солтыс заявляется к нему со срочным посланием: в одном из домов пропал ребенок — девочка лет пяти. Геральт, подгоняемый смутным ощущением беды и тревожными подозрениями почти бежит вслед за ним и останавливается у кромки леса рядом с толпой людей. Его худшие опасения подтверждаются. К лесу тянется еле заметная дорожка из крови, а в чаще в разных местах обнаруживается детская обувь, признанная родителями пропавшей, как принадлежавшая их единственной дочке.
Геральт бессмысленно пялится на башмачки, брошенные в траве, в его голове звенящая пустота. Как ведьмак, он знает, что должен сделать, и сжимает кулаки до хруста костяшек. Он понятия не имеет, что должен сделать, как влюбленный глупец. Но важно ли это? Что в такой ситуации окажется меньшим злом — отпустить Лютика и надеяться, что это был единичный случай потери контроля или… покончить со всем здесь и сейчас? Если задуматься, бард ведь никогда и ничем не выдавал себя до этого случая. Не значит ли это, что он прекрасно себя контролирует и будет достаточно простого внушения, чтобы он смог прийти в себя и вернуться к себе прежнему?
Не значит ли это, что он сделал это специально?
Геральт не знает, кому и во что ему теперь верить, и единственный шанс принять решение и понять, что заставило Лютика совершить то, что он совершил — спросить его самого лично.
Ветки снова скрипят и ломаются под его ногами — прямо, как уверенность в успехе, в том, что он выбирает меньшее зло, — но волк не торопится выйти ему навстречу. Ведьмак находит его сам. Он лежит под вчерашним деревом в человеческом облике, с заляпанными кровью ртом, подбородком, шеей над распахнутым воротом кафтана и самим кафтаном на груди. Геральт видит все доказательства опасности зверя, поселившегося у деревни, но все еще не может ничего сделать — это же Лютик, его Лютик, его неугомонный бард с неизменной улыбкой и надоедливой музыкой. И сейчас этот Лютик корчится на земле у ног Геральта и в ужасе оттирает кровь с рук чем попало.
— Лютик, — непривычно тихим и сорванным голосом зовет ведьмак.
— Геральт, — бесцветно откликается тот и поднимает на него пустые глаза.
Они оба молчат, потому что сказать, в общем-то, нечего, и бард не выдерживает первым, шмыгает носом, отводит взгляд, а затем громко охает и широко раскрывает глаза, не находя в себе сил зажмуриться. Геральт прослеживает за его взглядом, и брови его опускаются еще ниже, а губы вытягиваются в одну тонкую линию. Они смотрят на труп — вернее, на то, что от него осталось, — босой пятилетней девочки с раскрытым ртом, вывалившимся языком, закатившимися глазами и вспоротой шеей. Грудная клетка трупа разворочена, из нее торчат наполовину обглоданные кости. Конечности несчастной вывернуты под неестественными углами и покрыты укусами. Они оба знают, чьих клыков это дело.
— Геральт, — шепчет Лютик. — Геральт, я не хочу умирать.
Его надломленный голос полон отчаяния и горечи последней надежды, и ведьмак слишком хорошо его понимает. Он не хочет убивать Лютика. Он хочет сказать ему, что все будет хорошо, забрать его из этой чащи, усадить на Плотву и уехать как можно дальше. Но уже поздно. И Геральт молчит.
— Геральт! — умоляюще вскрикивает бард, вскакивая и устремляясь к нему всем корпусом, совсем, как раньше, когда тот спасал его от неожиданно возникших перед ним чудовищ. А теперь чудовищем оказался он сам.
Лютик сникает, опускает руки и уголки губ, смотрит в пол и часто моргает. Наконец, он поднимает взгляд уже подернувшихся золотом васильковых глаз, смотрит прямо на Геральта и роняет почти беззаботно:
— Не затягивай, — а потом начинает хрипеть.
Геральт смотрит на него со все той же звенящей пустотой в голове и чувствует, как к горлу подступает несвойственная ему тошнота, а в носу начинает чесаться.
Лютик на коленях умоляет убить его, хватаясь за горло и кашляя кровью, трясясь всем телом от еле сдерживаемой звериной сущности, рвущейся из него наружу. Геральт не может на это смотреть, неизвестная боль сдавливает легкие, разом вышибая весь воздух у него из груди, но взгляда он не отводит. Лютик поднимает свой — все еще васильковый — и неотрывно смотрит, как побитая псина, корчась от нечеловеческих усилий не позволить чудовищу одержать верх. Геральт убеждает себя, что все будет хорошо, если они просто продолжат смотреть друг на друга. Лютик успокоится и придет в себя — как в первый раз, как в глупых сказках для маленьких девочек и мальчиков, где зло всегда черное и огромное и не бывает большим и меньшим. Он не знает, действительно ли в сказках все именно так: в Каэр Морхене их не читают, — но очень надеется, что и в мире смертных все хотя бы однажды случится по сценарию детских историй.
Не случается. Лютик отчаянно вцепляется в землю и запрокидывает голову, словно хочет свернуть себе шею. Из его горла вырывается тихое булькающее рычание вместе со струйками крови. И Геральт тянется за мечом.
Что-то с хрустом ломается внутри него, когда он видит перед собой бездыханное тело Лютика в окрашенном в бурый камзоле, мокром от хлещущей крови, и с ненавистью слышит каждую капельку этой самой крови, стекающую с его собственного меча. Геральт пятьдесят раз повторяет про себя, что он мутант, у которого не должно быть чувств, прежде, чем находит в себе силы хотя бы вытереть меч об и так уже заляпанную штанину и отвести взгляд от своей работы. Да, именно так, удачно выполненной работы, за которую он получит деньги, необходимые ему, чтобы выжить, и двинется дальше, оставив позади тело человека, оказавшегося слишком для него важным.
И если однажды в горячечном сне к нему придет не Висенна, а Лютик, он ни капли не удивится.