Work Text:
Что-то шепнуло Ивашке: беги. То ли услышал чего, то ли учуял, то ли дед постарался, но Ивашка поднял лохматую голову, огляделся и дал стрекача через поле, забросив все свои снежные крепости и форты. Запетлял по-русачьи, проваливаясь по колено, легонький, как птичка, почти потерял подаренную князем Ярославом меховую шапку. Дед подхватил, сунул обратно в руки, и Ивашка полетел со всех ног. Теперь-то засвербило в животе и перехватило дух — он почти слышал тяжелую поступь ордынского коня, а потому летел так, словно все бесы рода людского хватали его за босые пятки.
Он споткнулся, покатился кубарем и остановился в сугробе. Тут же свернулся калачиком и горячо взмолился — но не господу Богу, и даже не защитнице матроне, но тому, кто всегда его слышал:
— Деда, спаси!
Дед соколом сорвался с небес, замел его следы и засыпал его дрожащее тело мелкой крупкой, укрывая обжигающим одеялом. Тяжелый ошейник льдом впился в голую шею, но Ивашка не посмел даже пискнуть, суя в рот красный кулак.
Орда на жарком своем коне черной птицей взрезал белое Ивашкино поле и белое Ивашкино небо. Красивый, безусый, в тяжелой шапке-орбелге, он темнел на краю поля, зоркими глазами высматривая пятнышко цвета на белом полотне. Бросил взгляд на Ивашкины постройки и усмехнулся.
— Иван! — взлаял он, сжимая удила. — Выходи же, что ты прячешься от меня? Или боишься?
Ивашка сжался туже, в крохотный комочек. Закрыл руками уши, но Орда не пропал и даже не утих.
— Иван!
Застонала тетива, изгибаясь в сильных руках, и стрела взвизгнула, летя кусать Ивашкино тело. Дед перехватил ее ледяным дыханием и вогнал в замерзшую землю. Загудел гневно, трепля черные косы Орды. Тот даже не качнулся, только гневно взрыл снег его вороной конь.
— Выходи, зайчонок! Объяснись перед старшим братом, почему с князем за ярлыком не приехал? Почему одного отправил?
Еще стрела, звеня в морозе, впилась в снег недалеко от Ивашкиных ног.
— Или затеваешь чего? Восстание опять? И приползешь потом на коленях просить моей помощи, когда Княжество Литовское решит почтить визитом твои земли!
Еще одна. Ивашка глотал ледяные немые слезы, кутаясь в дедово одеяло. Ни рук, ни ног уже не чуя, он молился всем, кому знал, чтобы Орда поскорее ушел. Что он сделает, поймав Ивашку? Иссечет плетьми? Или посмеется, держа на весу, как пойманного зайца? Знает, что бежать Ивашке некуда от него — и к нему Ивашка тоже совсем не хочет.
Еще одна стрела. Орда не спешил, словно не чувствуя, как рвет перья на его шапке бушующий Ивашкин дедушка. В легкой шубе, по-девичьи стройный, он плыл по краю поля, как мираж. От тепла его тела воздух вокруг дрожал и вился. Желтоватое лицо его раскраснелось от мороза.
— Зайчонок, — позвал он уже ласковее, и от голоса его Ивашка затрепетал. — Выходи, поговорить хочу. Неужто в малости такой откажешь мне?
А может, подумалось Ивашке, и правда просто поговорит? А может, похвалит, как после Чуди, где Ивашка рыцарей на дно пустил? Положит руку Ивашке на кудри, вплетет пальцы, даря тепло степей? Скажет, как тогда — “хоть и зайчонок, а все же зверь!” и выпьет за него из резного кубка. Ивашка шевельнулся было, готовый бежать к нему, но дед ухнул гневно, намел на него снега, забил глаза и рот, не веля и носа показывать. Орда вздохнул и развернул коня.
— В следующий раз за ярлыком не явишься, — спокойно сказал он, не оборачиваясь. — Города твои пожгу.
Он стегнул коня двухвостой плетью, и Ивашкина спина отдалась болью. Он сидел, смерзнувшись в клубок, пока не стих топот и пока не остался он наедине с обжигающим горло морозом. И лишь тогда он выбрался наружу, один-одинешенек, едва теплый посреди холодного поля. Сдавило горло и он заплакал — тихонько, чтобы не услышал даже дед. Как же холодно, как холодно было ему, и как хотелось ему, чтобы Орда вернулся и все же положил руку ему на голову, чтобы подарил совсем немного своего тепла. Как хотелось ему, чтобы Наташенька сейчас прыгнула ему в руки, тепленькая, как котеночек, или чтобы Оленька обняла его своими мягкими руками.
Но Наташеньку увез в жены доброглазый Литва с тяжелым мечом, а храбрая его Оленька жила с братом Польшей, что об Ивашке говорил, только гневно плюясь.
Присев, Ивашка обнял себя руками и сжался в комок, глотая злые, обиженные слезы. Дед шептал ему что-то на своем, гладил его по щекам, стягивая слезы в ледяные кристаллы.
“Маленький мой,” слышалось Ивашке в его шепоте. “Ванечка…”
Расплакавшись в голос, Ивашка бросился деду в прозрачные руки, обжигаясь до черноты, и завыл, отдавая ему все горе свое, и дед подхватил его боль и обиду и вплел в свой собственный вой, заметая ордынские юрты где-то вдали, промораживая колодцы и до треска схватывая реки.
На два голоса они плакали об Ивашкиной свободе посреди сломанных ордынскими копытами снежных крепостей.