Work Text:
Пьянит заведомая ложь,
В неё на миг поверил сам,
Так обезумел от тепла.
Я человек со снятой кожей,
Каждый поцелуй, как шрамы,
Каждая слеза — игла.
Больше не будет больно и плохо,
Сегодня не кончится никогда.
(Флёр — Больше не будет больно и плохо)
Он лежал на кровати, бледный, с темно-зелеными кругами вокруг глаз, заострившимся носом и ввалившимися щеками. Еще более инфернальный, чем обычно. Такая хрупкая оболочка, оказалося вдруг. Никто не привык.
Спок лежал в медотсеке уже третий день, пока Джим активно вылавливал по всему квадранту существо, так «проклявшее» его старшего помощника. В наказание. Доктор, каждый день смотря на своего пациента, не мог понять — кого именно и за что?
В большой палате всегда кто-то был. Всегда кто-то рядом. И никто уже не пытался строить из себя стоика или добровольную жертву. На третий день сил уже не осталось. Три дня каждый желающий, весь экипаж, по крупицам вычерпывал из вулканца боль.
То существо, очередное единственное выжившее в своём роде, очередное мстительное и злое, всего лишь вцепилось зубами над ключицей Спока, оставив на бледной коже окружность с мелкими глубокими проколами. Вот только сам вулканец от этого моментально потерял свое вечно чуть надменное, холодное выражение лица, удивленно поднимая брови и бледнея. А затем упал, корчась на земле от боли. Стоило доктору, как всегда входящему в десант, моментально кинуться к раненому и коснуться мокрой от зеленой крови кожи, как его самого с ног до головы прошило колким электрическим разрядом. Болью по позвоночнику.
Боль…
Три дня бесконечной боли. Спок окончательно потерял сознание, загнав себя в транс, — тридцать четыре часа назад. Всё это время он почти не говорил, сильнее сжимая челюсть, как мог держал лицо и не позволял себя касаться. Ведь только коснувшись можно было хоть немного притупить ту боль, что сам Спок испивал до дна. Он не хотел жалости, не хотел чужого участия, чужих чувств через прикосновения. Не хотел, чтобы кто-то еще чувствовал это.
И всё же, за те полтора суток что Спок был в сознании, он так измучился, так сточил себя болью, что его возражений уже никто больше не слушал. Люди просто приходили, клали руки на его открытый локоть. А потом был глубокий вздох, приходивший с первой волной боли, и улыбки сквозь слезы. Ниота всегда улыбалась, пока сидела с ним. Улыбался Паша, забежавший в медотсек где-то между сменой и коротким отдыхом на еду и сон. Старательно улыбались девочки из научного отдела, пришедшие проведать своего начальника. Растягивали губы на суровых лицах парни из охраны и балагурили ребятки Скотти. Они все делали вид, что им не больно, что это не так страшно, как чувствовал Спок, врали ему своими лицами, пока через прикосновения он чувствовал не только спасение от выматывающего внутреннего огня, но и каждую мысль. И гнал их от себя, прекрасно зная, как хрупкие девочки из научного сползают по стеночке, едва выйдя из его палаты, как ревут вовсе не от того, как им было больно его касаться, не оттого, что мышцы еще драли электрические разряды. Он знал, что руки у крепких безопасников и ловких техников дрожат совсем не от того, что те словно за оголенные провода хватались. Просто с трудом вытерпев и несколько минут той боли, невозможно спокойно смотреть на того, кто без твоих касаний, без твоей помощи, испытывает ее уже много-много часов.
— Боунс?
Доктор оторвался от очередного эксперимента и посмотрел на капитана, вышедшего из палаты Спока. Свою порцию боли он запивал бокалом вины и беспомощности. Два самых страшных чувства для того, кто носит фамилию Кирк.
— Ничего, Джим. Это какой-то яд, уверен в этом. Но я даже следов его не могу найти. Только знаю, что нервы Спока постоянно сигналят прямо в его вулканский мозг, что больно. Словно с него кожу содрали и бросили в соленый-соленый океан. И я не знаю, почему мы это чувствуем. Из-за его телепатических способностей или действительно что-то выделяется через поры. Но эти зеленокровые ублюдки даже не потеют! И я… я не знаю, Джим.
— Ты не виноват, Боунс! И делаешь всё, что в твоих силах, мы это знаем.
— Значит — недостаточно делаю. Ты сам чувствовал. Это невыносимо.
— Мы справляемся. Он справляется.
— Я знаю. Они все, — кивнул МакКой в сторону дверей. — Мне иногда кажется, что он до сих пор не поверил, что все эти люди искренне хотят ему помогать, что отбивается только потому, что боится.
— У нас потрясающая команда! — широко и уже почти не вымученно улыбнулся Кирк. — Ты-то сам когда в последний раз спал? Выглядишь хуже Спока.
— Я спал.
— Так и думал. Отдохни. Боунс, это приказ. Сам всегда говорил, что на свежую голову лучше думается. Мы найдем эту тварь и клянусь, я притащу ее за хвост.
— А потом мы отоспимся. Иди, Джим, — потер уставшие глаза доктор. — Найди ее. Спок не простит, если нам и дальше придется постоянно держать его за ручку.
Проводив капитана взглядом, МакКой снова потер глаза, отмечая правоту Джима. Но всё же вернулся к исследованиям, просидев еще добрый час, пока формула очередного обезболивающего, которое наверняка не подействует, не заняла место в его гипоспрее. Только после этого доктор наскоро умылся и выпил кофе с куском пирога, который ему тут же подсунула одна из медсестер.
И только после этого пошел в палату.
Рядом со Споком снова сидела Ухура. Ее длинные ресницы слиплись, а глаза покраснели. Обкусанные губы больше не улыбались.
— Слишком много, Ниота, — сжал ее плечо доктор. — Ему не понравится, если ты будешь истязать себя. Спок всегда считал тебя умной и прагматичной. Не разочаровывай его.
— Мне кажется, ему будет легче, если тут буду я, а не… другие.
— Думаешь, прощать самого себя за твоё самопожертвование ему будет легче? Ниота, не глупи, девочка! Если ты считаешь, что всё это телепатическое вуду будет иметь значение, то ты крупно ошибаешься. Его уже перелапали все самые хорошенькие девушки и парни на этом корабле, они уже доверили ему своё тело и мысли. И гораздо хуже ему будет не от того, что он третий раз прослушивает мысли о своих очаровательных ушах от энсина Эслии, а потому, что ты взяла на себя больше, чем могла бы, — Боунс накрыл ее тонкие изящные пальцы, так ярко и живо выделяющиеся на бледной руке Спока. Чуть сжал, отрывая от прохладной кожи. — Он не мог вынести, что больно нам, поэтому и ушел в своё глубокое мысленное подполье.
Ухура всхлипнула и убрала свою дрожащую руку, пряча ее за спину. Такая сильная. И такая нежная.
— Ты хорошо его знаешь, — наконец повернулась она, снова собираясь во всю ту же знакомую Ухуру. Лишь глаза всё еще влажно блестели.
— Я доктор и должен знать о боли больше, чем о том, как от нее избавиться, — кивнул МакКой, продемонстрировав гипоспрей. Приложив его к обнаженной руке Спока, Леонард нажал на поршень и какое-то время вглядывался то в экран биокровати, то в заострившееся лицо вулканца. Покачал головой. — Вот только это всё бесполезно. Представляешь, девочка, прикосновения для него сейчас важнее всех моих бус и трещоток.
Подойдя к нему, связистка обняла доктора за шею, сжимая в своих руках так сильно, как только могла. Причиняя боль, и в то же время ее и забирая. Делясь своим теплом, как совсем недавно делилась своей силой со Споком.
— Ты его знаешь, — медленно и с какой-то настойчивой расстановкой произнесла Ухура.
— Мы провели целую вселенную времени в спорах и выискивании слабых точек друг у друга. Конечно, я его знаю, — не стал отрицать Боунс. Выпустил девушку из своих рук. - Иди. Пока Скотти сам не прибежал сюда, выяснять, кто тут еще смеет утешать тебя.
Ухура самодовольно улыбнулась и ушла, задорно помахивая своим хвостом, словно на самом деле являлась хитрым зверьком.
В палате больше никого не было. Так вдруг, неожиданно и непривычно. Словно не он сам всего несколько дней назад, ругаясь, выгонял посетителей любого пациента, утверждая, что больных нельзя беспокоить. Толпы людей его раздражали. Они «случайно» смахивали со стеллажей хрупкую аппаратуру и инструменты, они нажимали на кнопки медицинских приборов, они шумели, в конце концов. Но сейчас МакКой ощутил странную растерянность и беспомощность. Тишина и одиночество упали на плечи непосильной тяжестью.
Он осмотрел палату, но стоило взгляду найти единственного пациента, как доктор тут же рассердился на самого себя. Три дня эти люди, с которыми они работали бок о бок на одном звездолете, те, кого он мог назвать друзьями, те, кто уважительно кивал при встрече в коридоре, они все выполняли его работу. А он…
Осторожно, кончиками пальцев проведя по темным венам, проглядывающим под тонкой кожей худых жилистых рук, доктор, наконец, сжал запястье Спока. Боль прошила его сразу, от места соприкосновения, до макушки и дальше, словно незаземленного, в ноги и снова волной вверх. МакКой не сопротивлялся. Он полностью прочувствовал все ее оттенки, изучил ее, отмечая, как начали подрагивать мышцы, словно его действительно били электрическими разрядами. И улыбнулся, едва заметно. Погладил большим пальцем выпирающую лучевую косточку у тонкого запястья.
— Знаешь, дорогой мой гоблин, это ведь тоже наркотик. Если бы я был чуть более разумным и неиспорченным всем этим космосом, то давно бы провел коллективную терапию и вообще проверил добрую половину экипажа на склонность к мазохизму. Это было бы логично, м?
Боунс устроился на дежурном стуле, постепенно ощущая, как, несмотря на боль, свившую кукушкино гнездо где-то в груди, его постепенно отпускает напряжение.
— Они становятся зависимы от этого. Представляешь, органический ты калькулятор, кому-то жизненно необходимо подержать тебя за ручку, коснуться тебя. Вулканского остроухого засранца. Ну скажи, что не я один вижу в этом иронию.
Спок не ответил. Ну разумеется. Но только Леонард уверен, будь вулканец в сознании, то обязательно бы проделал этот фокус с бровями и совершенно неэмоциональным способом написать на своем лице во-от такой длинны трактат об иронии, выводах о действии экипажа и совершеннейшей нелогичности доктора. И, разумеется, сказал бы что-то прохладно-нейтральное, с такой примесью ядреного сарказма, что Джим не смог бы не улыбаться, а МакКой в очередной раз подавился воздухом от возмущения.
И они больше никогда бы не возвращались к этой теме.
Эта картинка в воображении доктора настолько живая, что он усмехнулся, немного смущаясь.
И дабы больше не отягощать Спока своими сомнительными мыслями, а себя возможными сожалениями по этому поводу, МакКой продолжил говорить. Колкое и горячее, что звалось болью, всё так же скреблось изнутри, но он почти привычно отмахивался от этого, лишь сильнее, возможно, до бурых синяков сжимая руку.
— И знаешь, для твоего же блага будет, если ты тут ничего не слышишь. Иначе не только я захочу отправить тебя обратно в кому. Понял меня, гибрид человека с энциклопедией? В моей семье из поколения в поколение передаются такие бумажные книги. Много-много. В детстве мне нравилось просто листать их. Многое написанное там казалось таким наивным, хуже чем в старых фильмах. Ты когда-нибудь видел земные фильмы эпохи черно-белого кино? Их сейчас реставрируют, но мне нравится смотреть их такими, какими они создавались. Когда мы найдем противоядие, я покажу тебе «Унесенные ветром». Оно было первым цветным фильмом. Надеюсь, ты поймешь, почему оно, — усмехнулся Леонард, испытывая некое злорадство наравне с предвкушением.
Мысли МакКоя текли ровно, цепляясь одно за другое. Порой начиная, он переходил на другую тему, сбивался. Но продолжал говорить всё то, чего бы никогда не отважился обсуждать с вулканцем, глядя в его темные строгие глаза.
Через два часа, когда пышущий энтузиазмом Кирк влетел в лазарет, на него едва ли не шикнули. Отважные медсестры буквально грудью, что весьма смягчило недовольство капитана, встали у дверей в палату. Прорвавшись внутрь, Джим имел возможность полюбоваться наконец-то уснувшим Боунсом, скрюченным на стуле, около кровати Спока. И трогательно держащего того за запястье. И стоило бы умилиться, да коварно сделать пару фото, чтобы потом шантажировать обоих, если бы Кирк не знал, что испытывали в этот момент его друзья.
Правда, поддавшись искушению и хорошему настроению, совсем спокойно пройти мимо такого он не мог. И склонившись к идеально круглому, как у мышонка, уху доктора, заявил:
— После вулканских поцелуев такой глубины, ты просто обязан предложить ему брак или, как минимум, сводить на свиданье!
Резко вскинувший голову Боунс неплохо приложил своего капитана затылком в нос, и какое-то время в палате стоял такой ор, будто они не в лазарете, где должны быть тишина и спокойствие. И только когда всё улеглось, а доктор убедился, что не сломал капитану мордашку, Джим наконец сообщил то, ради чего вообще пришел. Чуть снова не получив в нос.
Через сутки, когда противоядие, синтезированное доктором из слюны существа, подействовало, а коммандера удалось вывести из лечебной медитации, причем, довольно экстримальным методом, Джим в который раз повторял историю.
— И вот когда мы загнали эту тварь в ловушку, созданную Скотти и Чеховым, она начала бросаться на стены, а брызги слюны во все стороны так и летели. Мы собрали ее и принесли Боунсу.
— Но она оказалась бесполезной, потому что ядовитое вещество растворялось буквально за несколько минут, — кивнул доктор, стоя прислонившись бедрами к одному из медицинских аппаратов.
— Да! — подтвердил капитан. — И потому нам пришлось разворачивать лабораторию прямо на планете. А Боунсу заново злить эту Медузу-Горгону. О, я так жалею, что тебя там не было! Сразу бы понял, что обычно наш доктор очень спокоен. Ай, вот даже когда кидается в меня разными штуками! Мне через пару минут даже пришлось их растаскивать. Боунс, твой бы темперамент, да наматывать на варп-катушки! Мы бы давно сверх-варп преодолели! Я тебя таким не видел с того дня, когда ты профессора Калагана чуть до инфаркта не довел. Представляешь, Спок, они тогда орали так, что половина Академии прибежала посмотреть, что происходит. А это всего лишь наш Боунс не сошелся с именитым доктором в методах лечения какой-то дряни.
— Джим! По делу, пожалуйста, пока я не применил свой темперамент вкупе с гипошприцем, — задрал бровь МакКой. И добавил чуть тише: — И я тогда был прав!
— Ну вот, видишь? У того существа просто не было шансов. Так что мы получили противоядие и вылечили тебя. Как ты себя чувствуешь, кстати?
— Удовлетворительно, капитан. Что вы намереваетесь сделать с существом? Вулканской Академии Наук было бы интересно изучить феномен, имевший здесь место.
— Ты имеешь в виду то, как мы все тут лапали тебя? — тут же нахмурился Кирк. — Я понял, Спок. Мы и не думали ее уничтожать, сколько бы боли она нам не принесла. На самом деле это существо дало новый повод гордиться нашим экипажем. И было бы неправильно поступать с ним так бесчеловечно, когда мы продемонстрировали друг другу, какими человечными можем быть. Сострадание не должно быть выборочным. Думаю, мы научились, что платить болью за боль — это крайне неправильно. С нас хватит.
Спок еще сильнее выпрямил спину и какое-то время сидел молча, разглядывая свои руки. С растрепанными волосами и стоящей дыбом челкой, в больничной пижаме с короткими рукавами, осунувшийся и похудевший, он напоминал молоденького воробья, чудом сбежавшего от лап матерого котяры. Такой же растерянный, осознающий произошедшее, испытывающий совсем не облегчение.
— Джим, пообещай мне, что в случае повторения ситуации, ты, как капитан, не позволишь членам экипажа поступать так недальновидно. Я уже проверил данные научного отдела. Из-за отлучек и испытываемого болевого эффекта производительность упала на тринадцать целых и семьдесят девять сотых процента. Подозреваю, что в остальных цифры еще более неудовлетворительные. Ранение, каким бы оно не было серьезным, одного члена экипажа, не должно так сильно влиять на состояние всего звездолета. Это нелогично и крайне нерационально.
— Потребности большинства и всё такое. Я помню, Спок.
— Джим, я предупреждал, что нас ждет очередная сцена типа «я же вулканец, какое право вы, глупые земляне, имели меня спасать», — фыркнул доктор. — Он напоминает мне беременную, выносящую всем мозг темой естественных родов, но при первых схватках требующую лошадиную дозу обезболивающего.
Стремительно подойдя к своему пациенту, МакКой, недолго думая, ткнул пальцем ему в грудь, буквально опрокидывая на подушки. И то, с какой легкостью это удалось проделать, тоже было показателем.
— Не тебе было решать. И не смей обесценивать то, что делали эти люди. Они делали это для тебя. Потому что ты им небезразличен. Джим, да скажи ты ему!
— Твои метафоры ужасны, Боунс! — заявил капитан. — А тебе, Спок, придется как-то научиться жить с мыслью, что целая толпа людей тебя любит и беспокоится о тебе. Ужас какой!
Спок несколько раз моргнул, что из-под торчащей во все стороны челки смотрелось слишком мило.
— Кстати, так какая — синяя или красная? — поиграл бровями Джим. А наткнувшись на ледяной взгляд вулканца, способного лишь им признать любого идиотом, Кирк даже сдулся. — Неужели ты ничего не запомнил?
— Запомнил? — Боунс несколько раз перевел взгляд с капитана на его старшего помощника, изображающего из себя памятник вулканского терпения к глупым землянам. — Ты ему что — «Матрицу» транслировал? Надеюсь, хоть не порно-версию? О нет, Джим!
Боунс дернулся, собираясь подойти к своему другу и если не отвесить подзатыльника, то хотя бы посмотреть в распутные хитрые глаза. Но резко остановился, когда на его запястье сомкнулись прохладные сильные пальцы. Леонард приподнял бровь и пристально посмотрел на Спока. Тяжело и показательно вздохнув, он перевернул руку, так же сжимая запястье вулканца. И громко подумал: «Я никуда не ухожу».
Ресницы Спока дрогнули. Даже в таком состоянии он имел самую живописную и красноречивую «безэмоциональность», написанную на лице вулканской вязью.
— Тебе надо отдохнуть, — уже гораздо мягче и сдержанней, завил доктор. — Серьезных повреждений у тебя нет, но после такого организму надо восстановиться. Давай, общественное достояние, закрывай глазки, вырубай питание и постарайся уснуть. Этические вопросы подождут, пока ты не придешь в себя полностью, — кивнул доктор на их все так же соединенные руки.
Спок послушно закрыл глаза и, кажется, с каким-то облегчением утонул поглубже в подушках. И только одно это говорило, насколько он устал от всего произошедшего. И честно, Боунс не знал, от чего больше — от выматывающей боли или попыток экипажа его от нее избавить.
— Я подумаю об этом завтра, — чуть слышно пробормотал Спок.
— Непременно, мисс О’Хара! Непременно.