Work Text:
466 г. П.Э.
— Что ты творишь?.. — Келегорм говорит тихо, а вот смотрит мрачно, исподлобья, желваки туда-сюда ходят — вот-вот испепелит взглядом. Я усмехаюсь. Таким, как мой брат, идет гнев: он его совершенно не портит, даже наоборот — красивое лицо приобретает четкие очертания, как драгоценный камень после огранки, научившийся пропускать и преломлять свет. Идиотское сравнение. Я глупо хихикаю. — Ты что, пьян?! — повышает голос Келегорм.
— Садись! — я широким жестом приглашаю его за стол. — Тут хватит нам обоим, брат!
— Ты соображаешь, что ставишь под угрозу нашу власть в городе?! — шипит он мне в лицо, нависнув надо мной, как орлица над гнездом. — Тебе сейчас надо выходить туда, — он тычет здоровенным пальцем куда-то за спину. Наверное, он пытается указать в сторону тронного зала, но, строго говоря, если бы я решил идти, следуя его указующему персту, то скорее оказался бы за воротами. — Тебе идти к ним! Говорить с ними! Пытаться их убедить, что все под контролем! А ты на ногах не стоишь!
Только мой братец умеет так мастерски орать шепотом! Келегорм дышит часто-часто, ноздри раздуваются. Я его здорово нервирую, но мне плевать. Сегодня я имею законное право нажраться. Один — единственный раз. Завтра я снова буду собой. Хитрым и циничным ублюдком, прущим не напролом, а окольными путями; берущим все, что пожелаю, способным ради цели пожертвовать даже… Я не хочу сейчас додумывать эту мысль. Я нервно сглатываю. Келегорм все еще нависает надо мной и чего-то ждет. Я понимаю, что пока не отвечу ему нормально, он не уйдет. А мне сейчас, если уж откровенно, не нужна никакая компания. Я знаю себя: мне весело только первые полчаса, и они уже на исходе.
Ссориться со старшим братом — идея не самая лучшая, поэтому я миролюбиво поднимаю руки вверх:
— Прости! Я не сдержался. Я был слишком поражен новостями. Дай мне час, я приведу себя в порядок и выйду к ним.
Келегорм оглядывает меня с головы до ног, хмыкает что-то невразумительное и медленно кивает.
— Нашего слова ждут. Твоего. Но учти, — он поднимает руку и качает пальцем перед моим носом, — сейчас нас еще ждут. За час ситуация может измениться.
Я киваю с самым серьезным видом. Когда дверь за Келегормом закрывается, я салютую ему вслед бутылкой и перевожу дух. К Морготу этот Нарготронд вместе с его трусливыми лордами. Город уже мертв, а мой толстокожий брат этого не видит. Сколько живет курица, которой отрубают голову? Вот так и город. Он продержится по инерции несколько лет, а потом падет. Его отважное сердце перестало биться, остановилось в подземельях Тол-ин-гаурхот, измученное, истерзанное, разбитое, потерявшее веру… Твою мать! Как же это больно.
Я швыряю пустую бутыль в окно. Сигануть бы следом. Раз и навсегда покончить со всем. Вот был бы эффектный конец любимого сына Феанора! Небо сегодня затянуто тучами, воздух такой холодный, как будто весна тоже сгинула в волколачьих подземельях вместе с Финродом. Думаю, не закрыть ли ставни? В комнате будет совсем темно, это подойдет моему сумрачному настроению.
На самом деле все это нелепо. Я по привычке пытаюсь выразить скорбь через игру. Но зрителей нет, я единственный актер, сцена пуста.
И у Финрода было так же — только сценой служили не богато убранные покои с резными ставенками на окнах и уютным мягким ковром под ногами, а темная ледяная дыра, пропитанная запахом разлагающихся трупов, крови и гноя. И зрителей у него не было, полумертвый Берен не в счет. И игра была не игрой, а настоящей болью и настоящей смертью. А я никогда не выйду из окна.
Я сплевываю, откупориваю ножом очередную бутыль и в несколько глотков осушаю ее до половины. Что же ты сделал со мной, Инголдо?
Эпоха Древ. Начало.
Дети Тириона — счастливые дети. Им светят Древа, поют птицы и улыбаются Властелины стихий. У них ясные глаза и чистые помыслы. Они любят проверять себя. Играть с огнем, с острыми ножами и сложными рифмами. Они без разбора хватаются за все, что может придать жизни остроты. Дети Тириона ходят по грани.
Эти игры всегда опасны. Но без опасности — не научишься ловкости и меткости. Если ты пытаешься попасть стрелой в яблоко, которое висит на ветке — то что тебе победа? Твои руки не дрожат, яблоко колышет ветер, а не дрожь живого тела. То ли дело — соперник в игре! Он может взять яблоко в ладони и поднять повыше. Ты проверишь свою меткость и твердость руки, а он — выдержку и терпение. А потом вы поменяетесь местами, и ты, может, даже рискнешь положить яблоко на голову. Конечно, не в любом случае, нет. Тьелкормо ты доверишься без оглядки. Возможно, пожалуй, еще Макалауре и Финдекано. Ты не так бесшабашен, чтобы подвергать жизнь настоящей угрозе. Это твоя тайна. Никто не должен подозревать, что сын Феанора, Куруфинве Атаринкэ, боится участвовать в состязаниях.
Дети Тириона растут быстро. Какая-то сотня лет, и мальчишечьи игры становятся не интересны старшим. Майтимо теперь слишком взрослый. Его чаще можно увидеть в городском совете, чем там, за городской стеной, куда сбегаются отчаянные головы Тириона. Кано, достигнув совершенства в ловкости и меткости, поставил себе новую планку. Теперь за спиной его не лук и колчан, а арфа. Из старших на площадке теперь изредка появляется лишь Финдекано — пощекотать нервы себе и окружающим. Бесспорный лидер во всем, что требует риска, Отважный, очертя голову, кидается во все затеи. Но скоро не будет и его. Жизнь тирионских юношей, в отличие от мальчишечьих забав, не так уж и скучна. Можно забраться далеко на запад в азарте охоты, можно попытаться покорить один из пиков, предваряющий Таникветиль, можно носиться под парусами в открытом море.
Ты и не замечаешь, как на площадке остаешься самым старшим. Теперь ты тут — негласный вожак. Решаешь, кому дозволить присоединиться ко взрослым играм, а кого прогнать прочь. Кузен Аракано тебе нравится, ты с удовольствием принимаешь его в свою команду. Если бы мог, ты обменял бы его на старшего брата Турьо, но этого делать никак нельзя. Турьо почти твой ровесник, а значит, может побороться за главенство на площадке.
Разногласия отцов доносятся до вас угасающим горным эхо. Феанаро презрительно кидает Нолофинве: «Полубрат!» — ты вызываешь Турьо на поединок в метании ножей. Вы — не ваши отцы, в азарте игры забываете о неприязни и радуетесь удачам друг друга. Турьо проигрывает, и ты вместо язвительного, заранее подготовленного: «Сын своего отца, это видно!» сочувственно хлопаешь его по плечу: «Вот увидишь, победа еще будет за тобой!»
Только детей Арафинве здесь не встретишь. Кузена Финдарато ты видишь только в городских стенах, во время важных праздников. Первый раз ты показательно отворачиваешься от него, памятуя слышанное дома презрительное «Они не нолдор!». И, уже почти развернувшись, боковым зрением успеваешь заметить мечтательную улыбку и ясный взгляд серых глаз. И тонешь.
В своих тяжелых ярких одеждах из парчи и шелка, богато украшенных драгоценностями, Финдарато слишком похож на деву, и это играет с тобой злую шутку. С того момента ты начинаешь замечать за собой странное. Ты отчего-то помнишь, что оттенок ткани, которой подбита его роскошная парадная мантия, напоминает нежную изнаночную сторону мятных листьев. Что пальцы его слишком тонкие и длинные, и непонятно, как они сумеют удержать молот в кузне. Что его голос заставляет сердце пропускать удар. Ты злишься на себя, но каждого следующего праздника все равно ждешь с нетерпением.
Это может длиться бесконечно. Взгляды, улыбки, свет, голубое с золотом. Воздух, которого становится мало. Пока все не портится настолько, что встречи становятся возможны лишь раз в году — отец старается свести на нет все семейные традиции, для соблюдения которых необходимо участие сводных братьев и их детей. Но отказаться от празднования дня Исхода не осмелится и Феанаро. И ты начинаешь считать дни. Ты знаешь: дюжина смешений Света — и дом Финве снова раскроет двери для всех своих детей. Отец с каждым днем мрачнее тучи, а ты впервые всерьез озабочен выбором способа плетения парадной косы. Потом тебе сложно будет объяснить себе, почему именно это казалось тогда таким важным.
Но судьба подкидывает сюрприз, и Финдарато появляется раньше. Ты не сразу узнаешь его — привык видеть Инголдо в блеске драгоценных камней и ярких одеждах, поэтому сначала его простая белая рубаха и черные штаны сбивают тебя с толка. Но он улыбается, и ты не можешь не ответить улыбкой.
Финдарато подходит ближе и приветствует площадочную команду. А потом заговаривает, обращаясь уже к тебе:
— Здравствуй и ты, кузен!
Он все еще улыбается, а ты отчего-то вздергиваешь подбородок и говоришь совершенно не то, что думаешь. Не то, что хочешь сказать. Говоришь и мысленно проклинаешь себя, но остановиться уже не можешь.
— О! Кого я вижу! Инголдо! Полукровка, каким-то чудом носящий это имя! — злые, обидные слова срываются с твоих губ, как яд из змеиной пасти. — Что понадобилось тебе, ученому и музыканту, в месте, куда мужчины приходят помериться силами и храбростью?
Ты, конечно, не совсем еще мужчина, но сейчас чувствуешь себя вправе назвать себя так. В конце концов, ты и правда больше привык к сапогам и рубахе, чем к парчовым одеяниям, по которым иной раз и не определишь, дева перед тобой или юноша!
Серые глаза Финдарато на мгновение темнеют, в них проблескивают нехорошие огоньки. Он тоже вздергивает подбородок и делает шаг вперед.
— Кто дал тебе право так со мной говорить, Куруфинве? — цедит он. — Уж не считаешь ли ты возможным назвать меня трусом?
— Трусом? О, нет! — ты усмехаешься. — Ты отважный сочинитель мелодий и ваятель скульптур! Все резцы и арфы в ужасе разбегаются при виде тебя!
Финдарато бледнеет. Тебе ужасно стыдно за свои слова, ты бы хоть сейчас взял их обратно, тем более, что над злой шуткой почти не смеются. Если кузен сейчас размахнется и врежет тебе по уху ты, наверное, даже не шевельнешься. Но Инголдо не спешит с ответом. Ты видишь по глазам, как в нем бушуют страсти: уязвленная гордость, гнев, отвращение. «Да», — думаешь ты. — «Я наговорил столько всего, что теперь только этого и достоин». Но огонь в глазах теплеет, Финдарато делает усилие и берет чувства под контроль.
— Я пришел узнать, где мне искать Турьо, — наконец говорит он. — Я слышал, он заходит к вам?
Ты разочарованно на него смотришь.
— Турьо тут нет, — говоришь ты притворно грустным голосом. — Приходи в другой раз. Сестренку захватывай. И Турукано передай, пусть Аредель приведет. Посмотрите втроем на наши состязания. Хотя, насколько я знаю обеих, пожалуй, они предпочтут участие зрительским трибунам. Придется тебе в одиночку там осваиваться.
Его улыбка — это какое-то колдовство. Светит так ярко, что можно согреться, а если подберешься слишком близко — обжигает. Сейчас ты готов поклясться, что чувствуешь ожог.
— Не надо оскорблять меня, сын Феанора. Хочешь попробовать мои силы — так и скажи. Это не сложно.
— Хочу! — вот так прямо и говоришь. Ведь действительно, хочешь! Соревнования — это не только показать себя. Это еще и посмотреть на других. На Инголдо смотреть ты совершенно точно хочешь. Хоть целый день.
— Идет. Выбирай, в чем мы померяемся силами: стрельба из лука, плавание, перетягивание каната?
— По правилам выбор должен быть за тобой, — говоришь ты себе под нос. Вся спесь почему-то слетела с тебя как шелуха. То ли от того, что Инголдо так легко согласился на желаемое, то ли от мысли, что, плавание, например, предполагает, что соперники соревнуются нагими.
— Я оставляю право тебе. Чтобы потом не было разговоров, что я выбрал самый простой путь.
Ты киваешь, соглашаясь. Соблазн устроить заплыв велик, но ты отмахиваешь эту идею — сын телеро без труда обойдет любого в подобном соревновании. Ты задумываешься, перебирая варианты. Ловишь мысль за хвост.
— Ты слышал что-то о танцах на веревке? — наконец произносишь ты.
— Нет, — честно отвечает Инголдо. Серые глаза моментально вспыхивают интересом. Он ждет продолжения.
— Я пока тоже не пробовал, только видел, как танцует Финдекано. Предлагаю встретиться на этом месте через три смешения света и устроить соревнования в танцах на веревке! Мы будем в равных условиях — ни ты, ни я пока не освоили это искусство!
Финдарато прикрывает глаза в знак согласия.
— Идет, — говорит он. — Три смешения должно хватить! До встречи, Куруфинве Атаринке.
Вот так просто. Взял, и вызвал на состязание того, с кем и заговорить не решался!
Ты сам натягиваешь канат между толстыми дубовыми стволами в паре метрах над землей. Думаешь поднять повыше, но не решаешься. Что-то подсказывает тебе, что Финдарато не отступится, даже если поднять его на высоту в десяток метров. Ну а сам ты ненавидишь неоправданный риск.
Следующие дни ты тренируешься без устали. Твои друзья восхищенно следят за тобой, подбадривают и отпускают шуточки в адрес противника. Конечно, куда Финдарато до тебя! Ты и сам в это веришь. День и ночь покоряешь эту проклятую веревку, пока не добиваешься того, что ноги твои порхают над ней, как будто ты танцуешь на мраморных плитах в парадном зале дворца Финве. Ты не просто двигаешься, ты играешь. Ты показываешь представление, зрители в восторге, зрители аплодируют стоя, а ты раскланиваешься, довольный собой, гордый, что тело сумело рассказать историю, придуманную тобой специально для своего зрителя-противника. Ты наконец научился танцевать на канате!
Как оказывается, не достаточно идеально. Через три смешения появляется Финдарато в окружении братьев и товарищей. Он в той же простой белой рубахе и черных штанах. Он сосредоточен и спокоен, сдержанно приветствует тебя и остальных, ты отвечаешь. Никаких подначек и оскорблений. Противникам это не к лицу.
Ты выступаешь первым. На то, чтобы придумать все фигуры для этого танца, у тебя ушло едва ли не больше времени, чем на отработку техники. Ты рассказываешь об Орлах, великих птицах, что живут на высоких скалах и видят все, что творится на земле. Ты думаешь, что получилось вполне понятно, ведь о смысле танца догадались все братья, за исключением разве что невыносимого Тьелко.
Но когда на веревку становится Финдарато и начинает свою повесть, ты вдруг совершенно ясно понимаешь, что твои Орлы и в подметки не годятся его Дельфинам. Изобразить полет, находясь в прыжке, проще, чем показать стремительный всплеск тела, когда оно вырывается на поверхность из морских недр, чтобы вновь погрузиться на глубину. Финдарато танцует так, что тебе кажется, что он и есть танец. Уносит себя к вершинам и обрушает к твоим ногам, а ты остаешься на пике острого счастья, понимая, что, наслаждаясь этим небывалым зрелищем, можно забыть как дышать!
Ты хлопаешь ему с удовольствием. Радуешься его победе, улыбаешься и первым кричишь поздравления.
— Ты был неподражаем, кузен! Прости мои сомнения! Отныне ты — желанный гость здесь!
Финдарато дышит чуть тяжелее, чем обычно, от усилия на лбу выступили капельки пота, но он счастливо улыбается. Ему состязание тоже пришлось по вкусу. Он хватает твою руку и поднимает вверх.
— Пусть это будет наша победа! — слышишь ты звонкий голос.
Твоим друзьям предложение нравится, Финдарато поддерживают криками, и вот вы уже стоите рядом, на головах у вас — одинаковые венки из полевых цветов. Тебе очень хорошо сейчас. Его плечо — рядом, теплое, даже немножко горячее. Касается твоего, он светло и ясно улыбается, а где-то в подсознании шевелится мысль, что вот так, бок о бок, увитые листьями, ягодами и тонкими лентами, обычно стоят новобрачные. Эта мысль смешная и нелепая, таким не поделишься даже с самым близким другом, и от этого запретного где-то внизу живота рождается теплая волна. Она поднимается вверх, будоража кровь, разливая алое на скулы, и ты уже не можешь думать ни о чем, кроме того, что эту волну, наверное, видят все. Тебе становится мучительно стыдно, но ты с удивлением понимаешь, что когда и стыдно, и хорошо одновременно — это, оказывается, странное ощущение, и оно скорее приятное, чем нет.
Новая мода на танцы на веревках продолжается до глубокой осени, до тех самых пор, пока каждый эльфенок не осваивает науку до совершенства.
Эпоха Древ. Гибель.
О том, как это было, ты вспоминать не любишь. Не потому, что сожалеешь или стыдишься — просто не получается. Память хранит какие-то куски, обрывки, как будто ты был пьян, хотя ничего такого, конечно, не было. Был — Феанаро с факелом, что-то кричащий, громогласный, величественный; Майтимо с растрепанными волосами и обнаженным мечом, уже обагренным кровью; неистовый Тьелко с перекошенной физиономией, крушащий все на своем пути. Где-то рядом был и ты, может тоже растрепанный и, наверняка, успевший накормить меч чужой кровью.
Финдарато рядом не было. Ты радовался этому, потому что не хотел, чтобы он видел тебя в таком виде — видел, что ты делаешь. Вы пробились к набережной, оставив за собой след, и Финдекано было не трудно вас догнать. Он видел, где вы шли. Его отряд, полный сил, ворвался в кучу и решил исход сражения. Это ты тоже хорошо помнишь. В тот момент, когда его синие стяги появились в гуще тел, тебя теснили несколько мореходов из защитников Гаваней. Нескольких ты знал лично — в далеком детстве Финдарато приводил их с собой на площадки — тогда, когда вы сдружились и через день придумывали какое-нибудь новое состязание. Это были умелые бойцы, и если бы не Финьо, тебе пришлось бы несладко.
А вот как вы захватили корабли, из памяти стерлось напрочь. Помнишь — бой на пристани, и сразу себя на палубе парусника и жар на лице — так горел город. А в середине — провал, и кто знает, сколько там смертей? Намо тебе расскажет это однажды, и тогда ты, конечно, вспомнишь.
Но одного ты не забудешь никогда. Силуэт на фоне горящего города. Белая рубаха, разорванная на правом плече, пропитанная чем-то ярко-красным (забавно, в первый момент ты всерьез решил, что Финдарато неосторожно поел вишен), меч в левой, руки раскинуты в стороны. Инголдо бежит по корабельному канату, перекинутому между мачтой «Золотой цапли», его собственного судна, и захваченным тобой безымянным парусником. Канат между кораблями — что за нелепость? Телери связывали суда между собой? Потом уже ты сообразил, что дети моряков тоже ходили на свои «площадки», только у них это называлось «кораблики». Одним из излюбленных мест соревнований, конечно, был парусник Финдарато.
Как глупо и наивно было предполагать, что Инголдо останется в стороне от всех этих событий. Что будет смиренно шествовать в колонне позади отца, навьючив на себя походное снаряжение. Он был здесь — и был по другую сторону битвы! Инголдо, телеро по матери, с нолдорским неистовством защищал свой корабль от вас, опьяненных вседозволенностью. Ты знаешь, что его мастерства точно хватило, чтобы не отправить к Намо ни одного из твоих соратников. В которых ты, увы, не так уверен.
«Цаплю» успели поджечь зажигательными снарядами, палуба горела, и город горел, и твоя жизнь тоже. Безымянный корабль раскачивался на волнах все сильнее, поднимался шторм. А ты, замерев, смотрел, как Инголдо балансирует. Веревка была натянута не туго, она сильно провисала, когда твоя палуба кренилась влево, и тогда канатоходец останавливался, поднимая руку с мечом повыше, чтобы удержать равновесие. Смельчака заметили, и сразу несколько нолдор из твоих верных выстрелили. Стрелы пронеслись мимо, чудом не задев его, а ты рявкнул что есть мочи: «Не стрелять!»
Ты знал выражение: «Спустя вечность, оказавшуюся мигом», но только сейчас, в первый раз, сумел оценить каламбур по достоинству. Когда Финдарато наконец ухватился рукой за мачту, а потом заскользил вниз и ступил ногами на палубу, только тогда ты наконец перевел дыхание.
А вот сам Инголдо дышал тяжело. Вблизи ты наконец сообразил, что красное пятно на плече — это кровь, и что его правая рука висит вдоль тела плетью, не двигаясь, босые ноги изранены об осколки. Золотые волосы взмокли, губа закушена до крови, глаза сверкают яростью.
Ты помнишь: вот он шагает к тебе; скривившись, перекладывает меч в правую руку и что есть силы хватает тебя за горло здоровой левой.
— Что вы творите?! — первый раз ты видишь Финдарато таким, честно слово! Мягкий, спокойный, сохраняющий самообладание в самых отчаянных ситуациях, Инголдо стоит напротив тебя и орет на тебя, как на мальчишку.
— Какое тебе дело?! — рычишь ты, злясь больше не на него, а на себя за то, что позволил чувствам смешаться в первый момент.
— Там десятки убитых! Вы потеряли разум?! — Инголдо чуть не дрожит от напряжения. Голос звенит, глаза метают молнии. В самую пору испугаться. Но ты никогда не боялся огня.
— Они не захотели по-хорошему, вышло по-плохому! Мы всегда получаем то, что нам надо! — браво! Наконец ты сумел взять себя в руки. Голос звучит как надо, твердо и уверенно. Только вот на душе погано.
— Все, что надо, значит? — Инголдо тоже умеет быть твердым. И ты уже в курсе, что под парчовыми парадными одеждами всегда билось отважное сердце.
В ту ночь это сердце прикрывала только тонкая ткань. И его собственная кожа. В твоей руке все еще зажат меч. Финдарато не отрывает глаз от твоего лица. Его ладонь скользит вниз по твоему плечу, по предплечью, сжимается на запястье. Рывком он поднимает руку и приставляет твой меч, зажатый в твоей же ладони, к собственной шее. И надавливает.
— Тогда убей и меня! Я тоже телеро!
В глазах бешеные искры. Даже отец в своем безумии никогда не пугал тебя так. Может, потому, что Пламенный никогда не калечил себя. На тонкой шее, где-то чуть ниже кадыка появляется алая полоска. Две капельки крови, слева и посередине, пробивают себе дорожку по тонкой коже шеи. Вы сверлите друг друга взглядами. Инголдо сглатывает, и порез становится глубже.
— Твою мать!.. — шипишь ты. — Не стану я убивать тебя!
Ты с усилием тянешь руку на себя. Оторвать меч от чужой шеи сложно. Инголдо ранен и ослаблен, но и у тебя зубы выбивают дрожь. Наконец ты отталкиваешь его от себя свободной рукой, отцепляешь его ладонь от своего запястья, отшвыриваешь оружие в сторону. Финдарато отлетает к бортику тряпичной куклой. Теперь видно, что он тоже дрожит, как в лихорадке. Он роняет собственный меч.
— Что вы сделали? — шепчет он. — Что вы сделали?
— Бери лодку и плыви на берег, — говоришь ты устало. — Это наша война. Забирай своих и возвращайтесь в Тирион. Постарайся уговорить отца не следовать за нами. Вам это не нужно.
Финдарато поднимает на тебя глаза. Он кривовато улыбается. Порез на шее наливается алым.
— Я плыву с вами, — говорит он твердо.
Нет. Нет! Ты сжимаешь кулаки. Довольно с вас того, что сотворено этой ночью. Нолдор Второго и Третьего домов должны остаться по эту сторону Великого Моря. У всех нас свои причины желать этого. Твоя причина — вот она. Полулежит на залитой кровью палубе и пытается не потерять сознание от боли.
Ты ругаешься себе под нос, пятишься к противоположной корме, туда, где закреплена лодка, и начинаешь возиться с канатами. Финдарато в воде как рыба, но раненое плечо… Ты знаешь, что сплавать на лодке до берега и обратно займет время, но это не важно. Отец еще не отдавал команды отчаливать, хоть ты и ждешь ее с минуты на минуту. Инголдо замечает твои манипуляции, поднимается, опираясь на спину.
— Куруфин! — окликает он. В голосе снова знакомая сталь. Как тогда, когда ты чуть не обжегся об огонь, подойдя слишком близко. Ты поворачиваешься. — Мы встретимся по ту сторону!
Ты не успеваешь остановить его. Слышишь тихий всплеск волн — и все. В темноте ничего не разглядеть, но ты пялишься в черные воды добрых полчаса, пока на флагманском корабле не трубит рог Феанора. Пора отправляться.
466 г. П.Э.
Я допиваю оставшееся содержимое бутылки и смотрю на часы. Келегорм дал мне час. Пока я блуждал по страницам собственный памяти, прошла большая часть выделенного времени. Пора трезветь. Сейчас я спущусь в тронный зал и постараюсь пламенной речью зажечь сердца слушателей. После этого, надо думать, нам надо будет собрать свои пожитки и быть готовыми к тому, что доблестные лорды Нарготронда выставят нас восвояси. Потому что никакой пламенной речи у меня, конечно же, не получится. Сложно убеждать других в том, во что сам не веришь…
Город не выстоит без Фелагунда. Не понимаю, как я не чувствовал этого раньше? Как я позволил себе стать настолько беспечным, что потерял нюх? Финрод был душой и сердцем Нарготронда, его отвагой, его светом, его музыкой, а может даже и воздухом! Я так пьян, что на самом деле принюхиваюсь. Мне начинает казаться, что затхлый дух подземелий уже поселился в уголках покоев. Интересно, думаю я, чувствует ли то же самое Ородрет? И чем он сейчас занят? Пьет, как я, или рыдает над мраморным бюстом брата? Я зло усмехаюсь. На самом деле, мне плевать. И на Ородрета, и на Нарготронд, и на злополучного Берена. Я оплакиваю свою юность.
Я знаю, почему мы никогда не говорили о той ночи. Ни здесь, в безопасном Нарготронде, ни раньше, у берегов Митрим, ни на многочисленных встречах и празднованиях во времена Долгого мира. Слова были не нужны — Инголдо простил меня и без слов, как умел только он один. Для того, чтобы заслужить его прощение, не надо было молить, просить и уговаривать. Не надо было исполнять условия и доказывать, что достоин. Достаточно было просто заглянуть в ясные серые глаза и ответить на улыбку. Он верил в нас, от первого до последнего вздоха. Верил в то хорошее, что в нас не выгорело в огне Лосгара и в пожарище Альквалондэ. Когда мне потребовалась помощь, он протянул руку. Когда помощь потребовалась ему, я трусливо отвернулся. Этот грех мне не избыть никогда.
Возможно, мы с ним еще встретимся — теперь это может произойти только в Чертогах. Возможно, но маловероятно. Мой удел — Вечная Тьма, а его — жизнь в Свете Благословенного Амана. Но если бы мы однажды встретились, я бы рассказал Инголдо, что всегда хотел быть таким же отважным, как он. Хотел уметь бесстрашно танцевать на канате. Не в паре метров над землей, а вот так, над бушующим морем, с пробитым плечом, под градом стрел.
Пойти в одиночку на Ангбанд и бросить вызов самому Гортхауру. Мне это недоступно. Я всегда был слишком реалистичен и расчетлив для таких отчаянных решений. Я всегда танцевал на безопасной высоте…