Work Text:
Юнги уже несколько минут пялится на схему спусков при выходе с подъёмника. Изучает её так пристально, будто от этого зависит его жизнь. Она и зависит. Потому что на верху карты гордо значится «Одна тысяча сто шестьдесят пять метров» — самая высокая точка курорта Нисеко, — и всего три змейки-трассы ведут с неё вниз: два «синих ромба» и один «красный квадрат». За прошедшие минуты глаза Юнги устают от напряжения, но заметить спрятавшийся «зелёный круг» ему не удаётся. Его просто нет. Хосок тихо бубнит рядом, безнадёжно пытается дозвониться вниз, к своим, от которых они вдвоём случайно отбились, перепутав подъёмник. Но мобильной связи тоже нет, а рацию никто из них захватить не подумал.
Съёмочная группа очередного выпуска RUN BTS, приуроченного к концерту в Саппоро и Фестивалю Снега, и менеджеры их убьют. Если найдут.
— Экскьюз ми, мистер? Эээ, сумимасэн? — пробует спасти положение Хосок, сунувшись в окошко остеклённой будки смотрителя подъёмника. Среднего возраста японец за стеклом участливо выпучивает глаза. Быстро исчерпав свой запас японского, Хосок переходит обратно на корейский, активно приправляя его интернациональным языком жестов и подцепленными где-то фразочками английского. — Нам нужно обратно вниз, на подъёмнике. Нет, ноу-ноу, мы не можем спуститься сами, мы не умеем кататься. Нельзя? Вообще? Нельзя остановить? А если мы запрыгнем? Онегаишимас? Вери мач? Импортант бизнес внизу, плиз? Мы айдолы, нам нельзя тут умирать! БиТиЭс, ю ноу? Сэйв ми, сейв ми? Да что ж такое!
Глядя, как Хосок отчаянно напевает и пританцовывает в жутких лыжных ботинках, Юнги начинает уважать его ещё на градус сильнее: он в таких же коленки согнуть не может.
Японец вежлив, улыбчив и непоколебим. В арсенале японского Юнги только «охаё гозаимас», которое Хосок уже успешно использовал, «аригато» — но мужик в будке его не заслужил, и «гамбаримас», которое вот-вот пригодится им самим, потому что, судя по жестикуляции смотрителя подъёмника, спускаться с горы им всё же придётся на своих двоих. Помочь нечем.
Впрочем, есть ещё «аи шитеру». К их ситуации оно никак не относится, но, может, приведёт в чувство начавшего паниковать Хосока. Потом, когда они спустятся, Хосок не забудет рассказать всему миру об этом романтическом признании на белоснежном склоне, уходящем сквозь чёрный заборчик из ёлок прямиком в синее небо. Хосок мастер такого рода фансервиса, будет классно.
Если, конечно, они спустятся.
Юнги помалкивает.
Мимо проезжает пёстрая компания из троих взрослых и целого выводка галдящей малышни. В этот момент Юнги ненавидит детей чуть сильнее обычного, потому что, увязавшись за таким же семейством, они и оказались на этой грёбаной верхотуре. «К чёрту на рога таких мальков точно не потащат!» Ага, как же. Вон они, детишки, которые дышат Юнги в пупок, — с олимпийским спокойствием сигают по трассе. А они с Хосоком сидят, нахохлившись, на снежку, как два ярких попугая, случайно выпавших из самолёта при транспортировке из тропиков. Нет, если бы они забрались сюда по собственному разумению, в компании менеджеров и инструкторов, от захватывающих дух открывающихся видов можно было бы получить несказанное удовольствие. Но они вдвоём, телефон Юнги сдох, а Хосока — не ловит. Лицо Хосока вопреки погодным условиям бледно-зелёное от перспективы начать спуск, и его можно понять: оба они имеют опыт стояния на горных лыжах длиною часа три от силы. А перед ними виляет между тёмно-зелёных островков «красная» трасса. Того, что по правую руку от них — обрыв, условно отмеченный редкими колышками с оранжевыми флажками, Хосок, видимо, ещё не заметил, и лучше ему об этом не говорить. У Юнги самого неприятно прохладно в желудке от этого знания.
— Я не поеду, — принимает волевое решение Хосок. Щёлкает лыжными креплениями и кое-как поднимается. Он, очевидно, настроен испортить глубокими следами от ботинок склон и дошагать если не до конца трассы, то хотя бы до более пологого участка ногами. И это мудро. Но Юнги вдруг чувствует досаду. Дело даже не в том, что он не уверен в своей способности пройти пять километров под гору в этих адских колодках, да с лыжами-палками на плече (а он действительно не уверен).
Перед ним расстилается длинный извилистый склон, обрамлённый с обеих сторон чёрными хребтами гор с льдистыми пиками, как массивной картинной рамой. Холодное зимнее солнце стоит за плечом и посверкивает искрами по белому насту, по которому несутся один за другим лыжники и сноубордисты, на плавных поворотах со свистом высекая металлическими пластинами фонтанчики снега. Ничего общего с «детскими» трассами, с которых паровозиком съезжали Юнги и компания. Эти люди катаются так легко и свободно, что пробуждают в Юнги самоубийственное желание хотя бы попробовать.
— Я… немного, — говорит он Хосоку, переступая лыжами, чтобы ехать практически перпендикулярно склону. Инструктор объяснял, что так можно максимально снизить скорость скольжения. На грани слышимости до Юнги доносится его имя. Возможно, от шока у Хосока сел голос, или же его не слышно за гулом крови в ушах и под массивным шлемом. Юнги слегка отталкивается палками и тут же притормаживает ими. Первый разворот даётся несложно, он катится осторожно и медленно, второй, со стороны обрыва, тоже, — а на третьем Юнги теряет «острый» угол движения и молниеносно набирает скорость. В ушах начинает свистеть, в глазах рябит от солнечных всполохов на снегу, зубы клацают, когда его подбрасывает на кочках. На одном таком «трамплине» лыжи теряют сцепление со снегом, а Юнги на тысячную долю секунды теряет сознание от ужасающего чувства полёта. Надо свернуть, упасть на бок, как угодно остановиться! Но скорость такая, будто Юнги несётся наперегонки с шинкансеном и обгоняет его. Тормозить страшнее, чем двигаться, картинки переломанных лыж и ног заставляют тело сгруппироваться, сжимают мышцы в пружинящий ком. Юнги окончательно перестаёт пытаться контролировать скольжение, сосредоточившись на том, чтобы всем телом следовать движению лыжных пластин. И начинает орать.
— Мама драгоценная! Блядь! Иисус! БиТиЭс форева! Святой Хоуп! — голосит он истошно. На последней фразе мысли проясняются: Юнги вдруг замечает мелькающие по бокам еловые заросли, разметку трассы, проносящихся мимо и улюлюкающих ему в поддержку других горнолыжников. Мчащийся навстречу настоящий трамплин. Еб… — … ААААААААААААТЬ! СВЯТОЙ ХОУП! АААААААА! — несётся по склону вместе с Юнги. Он судорожно виляет лыжами в попытке свернуть, чувствует резкий рывок и гасится в сугробе.
Попытки хотя бы поднять голову и выплюнуть набившийся в рот снег венчаются успехом несмотря на то, что Юнги проваливается по предплечье. Мокрое и холодное он ощущает везде: снег под шлемом, за воротником, на животе, в трусах и под штанинами. Похрен, главное — что не тёплое. Он ощупывает себя руками, попутно вытряхивая отовсюду снег. Жив. Цел. С ума сойти. Лыжи торчат вертикально в соседнем сугробе, Юнги, должно быть, выбросило из подвижных креплений при падении и инерцией протащило пару метров. Сверху раздаются встревоженные крики: он завалился прямо под лентой подъёмника. Он машет переполошившимся людям, давая понять, что всё в порядке, и выбирается из сугроба окончательно. На карачках. Подняться нет сил, так сильно его колотит от перенапряжения и выброса адреналина. Юнги плюхается на пятую точку, стаскивает с головы шлем, цедит носом морозный воздух и придерживает больно рвущееся из груди сердце. Цел. Жив. Падает спиной обратно в снег, смотрит на крепко натянутое над ним безоблачное небо, вслушивается в похрустывающую тишину опустевшего на минуту склона. Возит раскинутыми в стороны руками, точно собирается сделать след ангела. Хорошо, что горнолыжный костюм не промокает.
Сколько-то минут спустя он слышит издалека возглас: «Юнги!» — и, приподнявшись на звук, узнаёт Хосока по его ядерно-салатовому спортивному костюму. Хосок едет, сидя на лыжах и помогая себе рулить палками, и выглядит настолько безумно и уморительно, что Юнги хмыкает. Раз, другой — а потом начинает почти беззвучно посмеиваться. Облегчение накатывает на него волной, как будто едущий на заднице с горки Хосок — последний недостающий элемент, доказывающий, что Юнги действительно, взаправду, не убился. Хосок скувыркивается со своего средства передвижения и, побросав инвентарь, бежит к нему. Спотыкается, едва не падает, бежит дальше. Юнги вспоминает «святого Хоупа», думает, что заклинание, кажется, работает, и хохочет уже в полную силу лёгких, до слёз. Хосок заваливается на него, так что Юнги проседает глубоко в сугроб, и всё повторяет своё «ЮнгиЮнгиюнгижив». Кажется, он плачет.
И что тут ответишь?
Юнги жив, Юнги улыбается, как дурак, Юнги млеет. Похлопывает неловко рукой в огромной перчатке по Хосоковым лопаткам. Хосок сейчас — самый родной и любимый человек на свете. Жизнь практически ему спас, хоть и фигурально. Юнги пытается сообразить, чем таким отплатить ему, но песню он уже пообещал, пообедать водил, за грядущий хикстейп болеет больше, чем за свой. Остаётся одно.
— Аи шитеру, — говорит он в шлем Хосока в районе уха. Услышит?
Хосок зарёванный и всё ещё дико родной. И слышит. Он пытается приподняться, но проваливается под собственным весом в мягкий снег, упираясь руками по сторонам от Юнги. Как в дораме, ей-богу.
— Ты чего, хён? — настораживается Хосок. Он всё-таки сползает с Юнги, вытирает мокрые щёки, посматривает с упрёком. Словно дождавшись этого момента, мимо не спеша проезжает брошенная им лыжа и останавливается чуть дальше по склону. Отличный отвлекающий манёвр. Но Хосок зациклился. — Дурак, что ли?
— Соуп форева, ты разве не слышал? Фанаты требуют.
— Здесь нет фанатов. И камер нет.
Юнги с кряхтением откапывается из сугроба, куда Хосок его буквально утрамбовал.
— Ну, так расскажем им потом. Про то, как я рассекал по трассе с твоим именем на устах. И признавался в любви. Им понравится.
— И мне понравилось, — признаётся Хосок и тут же принимается панически размахивать руками. — В смысле, как ты сиганул вниз! Красиво. Только я испугался, что вижу тебя в последний раз. Господи, хён, только подумай…
Юнги отворачивается, не вслушиваясь больше в возобновившиеся причитания Хосока, и начинает собирать разбросанное по склону оборудование. Если он когда-нибудь надумает признаваться в любви Хосоку — ну, мало ли, вдруг, — то обязательно сделает это с помпой и на камеру. Чтобы у того не было сомнений в серьёзности его, Юнги, намерений. И чтобы не паниковал на ровном месте. Да и вообще, можно подумать, Хосока нельзя любить просто так, по-братски, безо всяких там… подвохов.
А пока они шкандыбают оставшуюся часть пути до цивилизации пешком. Их обгоняют лыжники и сноубордисты, с изяществом сёрферов бороздящие снежный наст. Юнги лениво провожает их взглядами, былой жадности до острых ощущений как не бывало.
После, когда он придёт в себя окончательно и выпросит-таки прощение у группы, стаффа и до глубины души напуганного, то есть обиженного его выходкой Хосока, Юнги скажет, что ни о чём не жалеет.
Свист ветра в ушах, (не)управляемая скорость, почти полёт, крик, рвущийся из горла, исполненный паники и, чего уж, — восторга… Буквально пронзившее насквозь ощущение биения жизни, которое перестало быть заезженной фигурой речи.
Это было действительно классно.