Work Text:
«Что я творю?!» — стукает отрезвляющим откровением в ушах Оби-Вана в ту секунду, когда ноги его твердо становятся на землю, а световой меч, повинуясь не мозгу, а намертво вбитому инстинкту, свистит в жалких сантиметрах от того, чтобы отрубить обе ноги Энакину. Оби-Ван — лучший фехтовальщик и он знает, что так грубо ошибиться не мог. Что-то отвело его. Наверно, это и отрезвляет.
Что же это за наваждение, да может ли это быть реальностью? Он вдруг видит себя, их обоих, будто со стороны: оба избитые и израненные, в лохмотьях вместо одежды, с полопавшимися от нестерпимого жара сосудами в глазах… А кругом алый пылающий ад, разверзшаяся бездна этой чертовой промышленной планеты, реки и гейзеры лавы, которая чудом (чудом ли?..) почти не навредила им обоим.
И посреди всего этого прочно стоит на обеих ногах он, Оби-Ван Кеноби, джедай и совсем, видимо, не хороший человек. И у ног его лежит Энакин, истекая реками ненормально красной, как кажется в этот момент Оби-Вану, ненормально густой и ненормально горячей, просто пылающей как тысяча мустафаров разом, крови. Лежит и смотрит на него этими своими голубыми, голубыми-голубыми, как ясное небо Набу, такими ненормально голубыми здесь глазами. И молчит. Почему, думает Оби-Ван отстраненно, голубыми? Разве не должны они полыхать желтыми, красными или какими там искрами ситха, о которых столько любят говорить? Почему он только сейчас об этом думает? Почему, черт его побери со всеми остальными джедаями, ситхами и кем только угодно, он думает об этом только сейчас, чуть не сбросив в полыхающую лаву Энакина?!
Энакин, о Сила, о Господи, Эни! Как мог он подумать хоть на мгновение, что сумеет убить его, кем бы он теперь ни был? Сила омывает Оби-Вана, он чувствует, что она повинуется ему, как никогда. Кажется, ему стоит только подумать, и… Но он стоит, как в землю врос, и не шевелится. Лишь тупо смотрит на Энакина, из последних сил цепляющегося обожженными пальцами за горячую черную землю, и все равно медленно сползающего в реку лавы. И Энакин так же молча смотрит на него в ответ. Оби-Ван почему-то только сейчас понимает, что Энакин и правда не произносит ни звука и не моргает. А еще он вдруг очень отчетливо чувствует через Силу, что и Энакин не смог бы его убить тоже. Думает — сможет. Но обманывает сам себя. Это очень странно на самом деле, ощущать такие тонкости, с Оби-Ваном раньше ничего подобного не случалось, но размышлять времени нет. Но погодите, все же думает он, никак не сбрасывая странное напавшее на него оцепенение, а чья Сила удерживала его на каждой хлипкой балке и куске несущегося по лаве железа? Чья Сила ощущалась так правильно, так знакомо и мягко, что он не обращал на нее внимания? Он совсем не готов ответить со всей уверенностью, что его собственная.
Что-то взрывается за спиной Оби-Вана, окатывая его очередной волной нестерпимого тепла и отсвечивая в глазах Энакина. И в тот же момент Энакин с трудом разлепляет черные от земли иссушенные губы, и произносит, выдавливая из себя по звуку, все так же не отрывая от Оби-Вана злых мокрых глаз:
— Не-на-ви-жу…
И Оби-Ван срывается. Мир вдруг снова приходит в движение, роившиеся тысячами мысли вдруг снова куда-то улетучиваются из головы, а ноги сами несут его к Энакину, руки подхватывают и тащат подальше от берега этой страшной реки, а губы шепчут — тоже сами, не подчиняясь ни мозгу, ни даже инстинкту:
— Эни, Эни, бедный мой Эни… Как же я…
Где-то на задворках сознания мелькают страшные картинки — вот Энакин, его тело, лежащее почти так же, но почему-то все-таки лишенное ног, вот он кричит ему какие-то совсем непростительные слова, а в глазах Энакина все же загораются те самые желтые искры, а затем загорается и он сам, весь в один миг, а Оби-Ван лишь смотрит на это с омерзительной ему самому лицемерной горечью и уходит. Совсем невнятно всплывают образы кого-то высокого, и всего черного, и странно механически дышащего, но Оби-Ван откуда-то знает, что это тоже он, Энакин, хотя уже и не вполне прежний… Оби-Ван не взялся бы судить, откуда эти странные, страшные образы — подкидывает ли их его вопящее в ужасе подсознание, или все-таки Сила, хотя видений у него раньше никогда не было?..
Но все это, на самом деле, совершенно не важно — хотя при этом, конечно, и вселенски значимо, и стоит обдумывания, но не сейчас, не в этот момент, когда Энакин, все еще в сознании, почему-то облегченно шепчет без остановки:
— Ненавижу-ненавижу-ненавижу… — и пытается бессильно, на одном упрямстве зачем-то вырываться. Глупый!
А из глаз его — все-таки голубых и таких живых, ярких-ярких, текут слезы, такие же горячие, как и все вокруг, а Оби-Ван тоже, как идиот, невпопад что-то говорит, и говорит, и говорит — что-то совсем бессвязное, и, наверно, очень глупое, но вместе с тем наконец правильное. Он не знает, что именно, мозг не успевает никак за словами, но он и не пытается остановить себя. Кажется, это то, что и называют «ведет Сила»… И пускай ведет, если это действительно она, пускай ведет его, слепого и самоуверенного дурака Оби-Вана, раз он сам никак не мог понять, что правильно, а что нет. Слишком пытался все контролировать и сделать все, как должно. А между тем (он чувствует это очень отчетливо), правильно — сейчас.
Мир горит в прямом и переносном смысле, где-то там наверняка умирает в родах Падме, истекает кровью на его руках Энакин, дравшийся с ним не на жизнь, а на смерть, перебивший множество джедаев и не пощадивший даже детей, он сам не может исполнить прямой приказ мастера Йоды, почти смертельно израненный им Энакин плачет и проклинает его у него на руках, и в конце концов он, джедай ордена, любит, любит, оказывается, так, что ни в какие рамки Кодекса это чувство вписать невозможно, и нет ему прощения, и… но странным образом все равно все правильно.
Энакин наконец впадает в спасительное забытье, и Оби-Ван замолкает. Тело Энакина, кажется, совсем ничего не весит, даром что вымахал такой лось. Оби-Ван вглядывается в его лицо, сведенное гримасой боли, и отводит от лица волосы.
Твердым, спокойным, но быстрым шагом, он движется к своему кораблю. Сейчас он почти не волнуется о том, как собирается объяснять Йоде и остальным свой поступок, что вообще намерен делать — и правда, не к чертову же ситху Палпатину ему направиться? Он не знает даже, что они скажут друг другу с Энакином, когда тот очнется. Но все это почему-то в эти минуты кажется несущественным. Он будто бы откуда-то знает, что Йода выслушает его и признает правым, что Энакин, бедный запутавшийся в паутине своих чувств мальчик, побывав одной ногой на том свете, вдруг обретет такую долгожданную, вымученную и заслуженную гармонию с собой (но не покой, конечно, где Энакин — а где покой?). А еще он знает, что никто и ничто больше не отнимет их друг у друга. Эта мысль, последняя, меньше всего походит на откровение Силы, она настолько человеческая и живая, эмоциональная, что Оби-Ван усмехается. С чем боролся, на то и напоролся, как говорится…
Но с другой стороны, если они и правда боролись с любовью — то почему удивляются пылающему миру? Нельзя выстроить гармонию, запрещая себе любить. Ненависть, страх, ревность, боль, идущие рука об руку с любовью — их действительно можно и нужно изжить в себе, уничтожить, освободиться. Там, где они — просто еще не пришла любовь. Нужно лишь открыть себя ей, Оби-Ван понял это сегодня очень отчетливо, и тогда и понимание, и спокойствие, и Сила — все заструится по венам, заполняя твое существо. И станет — да, он не побоится этого слова, станет все — правильно.
Энакин, пылающий, в бреду, судорожно сжимает его руку.
Правильно. Да.