Work Text:
Проснувшись, Сулла открывает глаза не сразу. Свет режет даже через слепленные веки, и он пытается защититься от него ладонью и тонким покрывалом. Вокруг почти тихо. Как будто совсем издалека только доносятся неразличимые обрывки чьих-то разговоров.
Он лежит так несколько минут, пытаясь снова заснуть. Голова тяжелая, в глазах как будто песок, а вокруг них лицо болит, словно его побили. Били ли на самом деле, он не помнит.
Уснуть не получается, и он принимает решение попытаться встать. Веки разлепить тяжело, свет слепит, и он морщится, то закрывая, то болезненно щуря глаза. Он пытается сфокусироваться на окне, на потолке, расписанным чем-то сине-зеленым. Проходит минута или две, и до него окончательно доходит, что он точно не в собственной спальне. В его доме вообще такой комнаты нет, да и он не может припомнить, чтобы бывал здесь когда-то ранее.
Сулла пытается мысленно вернуться во вчерашнюю ночь. Он собирался выпить в доме одного из знакомых трагиков. И выпил. Он не помнит, что было потом.
Сесть оказывается сложно. Еще сложнее встать. Несколько секунд все кружится не только вокруг, но и внутри. Сулла морщится, накрывает ладонью глаза и лоб и удивляется тому, что не испытывает желания избавиться от всего, что вчера съел и выпил. Кажется, голову скоро что-то пробьет и оттуда выйдет.
На табурете у изголовья кровати сложена его туника. Он с трудом забирается в нее, задаваясь вопросом, где же тога.
Он медленно подходит к окну. Никаких ценных сведений. Тихая незнакомая улица, дом напротив. Нужно попытаться выйти.
Сулла замечает кувшин с водой на столике у стены. В этот момент он понимает, насколько хочет пить. Заманчиво, но не стоит, пока не станет ясно, чей это дом.
Атрий просторный и светлый, но рассматриванию внутреннего убранства дома Сулла предпочитает поиск хозяина или хотя бы раба. Минуя боковые комнаты, он бесцеремонно отодвигает деревянную перегородку и проходит в таблинум, надеясь встретить там главу дома. Он не ошибается. За столом сидит человек и читает, склонившись к свитку. Услышав вошедшего, он выпрямляется. Сулла замирает, пытаясь понять, врут ли его глаза. Но стоит тому заговорить, как он понимает, что не ошибся. Это Метробий.
— Здравствуй, Луций. Как ты себя чувствуешь? — Метробий открыто улыбается.
Сулла отвечает не сразу. Улыбка, так любимая десятилетия назад, обращение по имени. Такое приятное и неуместное одновременно. Но упаси боги Метробий отстраненно назвал бы его «диктатор».
Он не может вспомнить, когда в последний раз видел бывшего возлюбленного так близко. Уже много лет он смотрел на него только с театральной скамьи.
— Бывало и лучше. Почему я в твоем доме?
Он с досадой отмечает, что голос едва слушается.
— Ты не помнишь, как мы вчера встретились? — Метробий встает из-за стола и приближается к Сулле.
— Нет. — тот качает головой. — Видимо, я вчера был немного… Несдержан в веселье.
Актер тихо усмехается. Сулле не по себе от того, что тот знает о прошедшей ночи явно больше него самого.
— Я предлагаю тебе поесть и выпить воды. Ты хочешь расположиться в триклинии или в перистиле?
Сулла решает, что лучше побыть на открытом воздухе.
— В перистиле.
— Тогда следуй за мной.
Через второй выход из таблинума они сразу попадают в перистиль. В кустах возится раб-садовник, и хозяин окликает его и посылает на кухню с распоряжением принести гостю завтрак.
— Возможно, правильнее было сказать «ужин», ведь ты уснул под утро и проспал много часов.
Метробий усаживается на резную скамью, перед которой красуется мозаика, изображающая сцену из популярной пьесы.
— Где я тебя встретил?
— У Терция Фиванца. — Метробий поднимается и направляется к апельсиновому дереву, растущему шагах в десяти. У Суллы нет сил следовать за ним, и он остается сидеть. — Ты был ужасно пьян, Луций. Мне пришлось забрать тебя домой.
— Все так же добр. — Сулла грустно улыбается.
— А ты все так же безрассуден. — Метробий улыбается с теплом.
Он срывает с ветки два апельсина. Возвращается на скамью. Аккуратно очищает больший фрукт и отдает Сулле. Приступает ко второму. Бывший диктатор не может оторвать взгляд от рук актера, от длинных пальцев с овальными острыми ногтями, широких ладоней. Вспоминает, что эти руки когда-то творили с ним невероятные вещи, а еще всегда были ласковыми и теплыми. Они все еще красивы, хоть и покрылись морщинами за прошедшие десятки лет.
Сулла отрывает дольку апельсина и отправляет в рот. Замечательный. Особенно когда так хочется пить. Он медленно поедает его, разглядывая просторный перистиль. Театральные мозаики на стенах. Окруженный апельсиновыми деревьями и цветущими кустарниками неглубокий имплувий. Метробий всегда любил апельсины. Сулла не удивлен, что тот посадил в собственном доме именно их.
Тихий зеленый перистиль с апельсинами и добрым Метробием вдруг кажется кусочком Элизия. В отличие от его собственного дома, где все напоминает о горе и смерти. Там он не может не думать о том, что лишился не только жены и детей, но и частички собственного духа. Особенно теперь, после сложения полномочий, Сулле кажется, что от его комнат несет лишь одиночеством и близостью конца.
— У тебя хороший дом.
— Благодарю. — Метробий чуть наклоняется в его сторону. — И тебе здесь будут рады в любое время.
— Ты живешь один? — Сулла не может удержаться от того, чтобы задать этот вопрос. Уголки губ собеседника чуть опускаются.
— Раньше со мной жил младший брат, он был совсем мал, когда я знакомил вас. Но пять лет назад он наконец женился и обзавелся собственным домом.
— Да, я… Тоже теперь живу один.
Раб ставит на столик у скамьи обещанный завтрак. Вода, тонко нарезанный сыр, необычной формы завитой хлеб и несколько гроздей винограда.
— Я рассудил, что после ночи тебе не стоит сильно нагружать желудок.
— Я был так плох? — Сулла отправляет в рот последнюю дольку апельсина. Не смотря на все старания, ему не удалось не запачкать руки. Метробий жестом что-то указывает рабу, и тот проворно мочит в имплувии две льняные салфетки и отдает господам, чтобы те могли протереть ладони. Кивком Метробий отпускает его, и они остаются вдвоем.
— Все раннее утро тебя тошнило. Боюсь, теперь тебе нужна новая тога.
— Надеюсь, тебе я ничего не испортил?
— Ничего такого, что нельзя было бы легко отмыть.
Сулла благодарит Фортуну за то, что попал именно к доброму Метропию, а не к кому-то еще.
Он медленно и с наслаждением пьет воду, после чего накрывает хлеб сыром и кусает. Лишь справившись с ними меньше, чем за минуту, он по-настоящему осознает, что был голоден.
— Принести еще?
— Благодарю, этого достаточно.
Сулла берет в руки блюдо с виноградом и ставит на скамью между собой и Метробием. Тот сразу же отправляет в рот несколько ягод. Сулла следует его примеру.
— У тебя не болит голова?
— Болит, как же. — Сулла усмехается.
— Я прикажу принести тебе что-нибудь. Не знаю, что там за травы варит по таким случаям мой повар, но мне помогает.
— Спасибо.
Он не думал, что судьба сведет его с Метробием снова. Смирился много лет назад с тем, что пути их жизний разошлись. Решил, что бывший возлюбленный на него смертельно обижен. Но все еще иногда тосковал по их совместным дням. Не по бедности, бессмысленному разгулу и отсутствию возможностей для будущего. А по свободе, страсти первой большой любви, объект которой кажется божеством, и ты кажешься ему таким же. И это божество ты целуешь и кладешь в постель, оно читает и поет тебе, оно являет собой чистое добро и любовь, чистую жизнь. Эта тоска была болью, и болью сладкой, тайной, которую он за тридцать лет не открыл никому. От мысли о том, что он мог, напившись, высказать Метропию, его прошибает стыд.
— Я что-то говорил тебе вчера? Прошу, расскажи все и честно.
Метробий раздумывает несколько мгновений. Сулла решает, что этот разговор его смущает. Плохой знак.
— Я встретил тебя у Терция. Ты был уже совсем пьян. Я — еще не очень, но увидев тебя больше не пил.
— Узрел дурной пример? — Сулла усмехается.
— Не только. Понял, что если тоже напьюсь, некому будет приглядеть за тобой.
Сулла чувствует себя одновременно и оскорбленным, и тронутым.
— Встретив меня, ты бросил товарищей и разговаривал только со мной. Было нелегко разобрать, что ты имеешь ввиду, но, кажется, главное я понял. Ты сказал, что часто вспоминаешь и приходишь иногда смотреть на меня в театре.
Суллу снова прошибает стыд.
— Так и сказал?
— Почти. — Метробий улыбается, а потом его лицо вдруг становится серьезным. — Я тоже тебя вспоминал.
Слыша эти слова, глядя в горячие карие глаза Метробия, Сулла чувствует, как по спине бегут мурашки и голова становится тяжелее. Он никогда раньше не думал о том, как красиво в черных волосах выглядит проседь.
— Ты говорил, что пришел к Терцию выпить за успокоение духа жены. Выглядел горюющим. Пока мы были там, выпил еще вина. Тогда ты повеселел, и потом… — Метробий умолкает, как будто пожалев о своих словах. Очень плохой знак.
— Что я сделал?
— Ты пытался поцеловать меня.
Сулла отворачивается и трет лоб рукой. Он не предполагал, что мог вчера зайти так далеко.
— А ты?
Метробий улыбается.
— Тебе нелегко сопротивляться.
— Я принудил тебя силой?
— Нет. — Метробий качает головой. Открывает рот и чуть медлит, прежде чем продолжить.
— Просто ты все так же красив. Даже когда до неприличного пьяный.
Слова эхом отдаются в ушах Суллы. Внутри одновременно что-то и расцветает, и ноет. Хочется сбежать, и хочется остаться здесь навечно, и никогда не возвращаться домой.
Он понимает, что это то самое мгновение, когда нужно позволить себе сделать невероятную сладкую глупость. Он повинуется внутреннему порыву и тянется к Метробию, и тот, понимая его намерение, первым целует его губы.
Поцелуй был короткими и легким, и Сулле мало. Он смотрит в карие глаза, и Метробий коротко прикрывает их, соглашаясь — жест, которому не изменил спустя долгие годы. Сулла возвращает на столик виноград, и теперь их ничто не разделяет. Он укладывает руки Метробию на плечи, придвигается ближе. Чувствует прекрасные ладони на своей спине. Снова тянется к губам.
Они целуются мокро и долго, и Сулле кажется, что прошло пять, десять минут. И нет ничего, кроме тонкого льна под пальцами, улыбчивых морщинок в уголках глаз Метробия, губ, языков, общего на двоих воздуха. Ему хочется целовать, хочется любить этого светлого человека, любить за все годы, прошедшие с того дня, как Сулла бросил его, променяв на cursus honorum.
Они легко касаются губ друг друга несколько раз, прежде чем отстраниться. Молчат, касаясь ладонями спины, плеч.
— И что… Было потом? После того, как я целовал тебя? — Сулла говорит осторожно, почти что шепотом.
— Ты вытащил меня на улицу. — Митробий выпускает его из объятий, но касается пальцами запястья. Сулла накрывает их своими. — И уже едва стоял на ногах. Тебе стало все равно, куда идти, и я кое-как дотащил тебя до своего дома. Это было проще, чем добираться до тебя. Мне было не легко, знаешь ли.
— Я тебе благодарен. — Сулла берет его руку в свою и целует тыльную сторону ладони. Он вспоминает, что Метробий всегда это страшно любил. — Удивительно, что я даже после такого тебе не отвратителен.
— Ты никогда не был мне отвратителен. Ни тогда, когда меня бросил, ни тогда, когда взял Рим.
Сулла молчит несколько секунд. Отпускает ладонь Метробия и кладет руки на колени.
— Я не хотел бросать тебя.
— Но ты бросил, Луций. Оно того стоило?
— Не знаю. После всего, что я сделал для республики, все равно остался совсем один.
— Но ты бы не сделал для республики ничего, если бы не оставил меня.
— Да.
— Значит, возможно, оно того стоило. Вчера ты сказал, что тоскуешь по близости, которая тогда была между нами. Это просто пьяная болтовня или правда?
— Правда.
— Чтобы я был снова рядом, тебе нужно только позвать.
— После всего, что я сделал?
— После всего, что ты сделал.
Сулла склоняет голову Метробию на плечо. Он совершенно не колеблется, когда просит:
— Прошу, будь снова рядом со мной.
— Я буду.
Сулла чувствует пальцы, зарывшиеся в его волосы, поцелуй в лоб. Он прикрывает глаза. Обнимает Метробия за пояс. Впервые за очень, очень долгое время ему кажется, что он спокоен.