Work Text:
Лицо Девятисотки залито тириумом — лоб у него рассечен, нос и губы разбиты. Гэвин смотрит на него снизу вверх: машина скорой помощи открыта, он сидит на полу, обколотый лекарствами так, как будто поймал пулю не плечом, а брюхом.
Девятисотка стоит в тени, в паре шагов от него. Задумчиво ощупывает нос — свет фонаря выхватывает из полутьмы его пальцы — пальцы, на которых остались мелкие голубые капли. Тириум течет по лбу Девятисотки, по виску, по опущенному веку. Ресницы слиплись и сделались темно-синими. Нос, губы, подбородок — все в тириуме.
Блядь, думает Гэвин. В голове у него пусто и звонко.
Тириум — не больше, чем машинное масло. Девятисотка — невыносимый пластиковый ублюдок. Гэвину хочется обхватить его лицо ладонями и поцеловать в разбитые губы.
Задержание, мать его, прошло успешно: плечо болит, в ушах шумит кровь. Девятисотка смотрит в ответ, и взгляд у него темный, как у человека. Гэвин решает: кажется, — но спину все равно обжигают мурашки, а тело предательски тяжелеет.
— Детектив, — голос у Девятисотки ровный.
Какой же еще. Странно хотеть от андроида человеческих реакций, — и Гэвин, конечно, охереть какой странный. Он смотрит на мерцающий диод, на тень, легшую на безупречно-спокойное лицо, на потеки тириума — тириум вязнет на воздухе, больше синий, чем голубой, а Гэвин — Гэвин вязнет в Девятисотке.
— Смой с лица боевую раскраску, — говорит он.
Голос звучит слишком хрипло и слишком тихо.
Гэвин больше чувствует, чем видит — Девятисотка наклоняется к нему. Левой рукой он шарит по полу машины. Боль отдается в мышцах от плеча до локтя, в сустав как будто ввинчивается сверло — у Гэвина есть опыт, Гэвин знает, о чем говорит.
Влажные салфетки брошены чуть в стороне.
Гэвин обхватывает пальцами пластиковую упаковку, и пластик скрипит под пальцами. Тоньше, чем тот, из которого делают лица андроидов, толще, чем тот, из которого изготавливают синтетическую кожу. Лучше бы он думал про сверла, честное слово.
Девятисотка сокращает расстояние — между ними всего два шага, куда, блядь, ближе, — и свет выхватывает его лицо: россыпь родинок — чужих на этом лице, думает Гэвин, — тяжелый подбородок, темно-синяя трещинка в уголке рта.
На контрасте с тириумом кожа кажется бледной. Девятисотка вытаскивает салфетки из пачки — одна остается в его руке, другая падает Гэвину на колени.
— Прошу прощения, — говорит Девятисотка как-то почти доверительно.
Гэвин сминает салфетку и думает: гребаный пластиковый ублюдок. Девятисотка начинает со лба. Промокает порез — что-то вроде пореза, — стирает тириум с брови, с века, с ресниц. Гэвин смотрит, как зачарованный, и Девятисотка смотрит в ответ.
Ничего необычного — просто кончики пальцев у Гэвина сводит то ли болью, то ли желанием прикоснуться. На сухих губах чудится вяжущий привкус. Хочется — хочется выпрямиться, дотянуться до Девятисотки, сжать пальцы на форменной куртке и потянуть его на себя.
Девятисотка разжимает пальцы и салфетка, насквозь пропитанная тириумом, падает на пол. Он тянется за второй — их пальцы сталкиваются, но это Гэвин осознает с запозданием. Девятисотка выпрямляется и прижимает салфетку к носу.
Переносица у него разбита — буквально разбита. Осколки пластика, обрывки синтетической кожи — Девятисотка убирает их методично и осторожно. Тириума на его лице практически не остается — только трещинка в уголке рта синеет по-прежнему.
Гэвин щурится. Отвести взгляд от губ Девятисотки — не получается.
— Интересная реакция на тириум, детектив, — Девятисотка складывает испачканную салфетку вчетверо и роняет на пол машины. Он близко — так близко, что Гэвин чувствует характерный запах: пластик, порох, медицинский спирт. — Вас интересуют его производные... или я?
Вместо ответа Гэвин протягивает руку — и размазывает каплю тириума по его губам.