Work Text:
— ты пялишься, — говорит чонин.
— что?
— пялишься, говорю.
минхо часто-часто моргает, осознавая, что да, он всё это время смотрел. не отрываясь. кажется, даже его дыхание прервалось в какой-то момент, оттого воздуха в лёгких так мало и сердце бьётся совсем уж заполошно.
минхо отворачивается, прикладывая руку к груди, непослушными пальцами собирая ткань худи в складки.
признаёт:
— да, ты прав.
чонин молчит выразительно и смотрит как-то странно. неясно. с жалостью? он жалеет минхо?
— может, скажешь ему?
— кому? что?
чонин качает головой.
— ты прекрасно меня понял, хён.
и в мыслях минхо одна сумятица. и он хочет ответить, возразить, настоять, прошептать, прокричать, что, нет, не понял и понимать не хочет, но то самое, упомянутое осознание больше него. сильнее, честнее. страшнее. и отстоять себя? больше уже не получится. все копья обломаны, все щиты опущены.
— ты так вырос, — облизывает губы минхо.
в сухом остатке — что он имеет?
— так давно уже, хён, — прикрывая глаза, улыбается чонин. — уже давно.
и минхо с какой-то застарелой горечью думает, что давно можно отнести не только к чужому взрослению.
любит минхо тоже уже давно.
джисон с самого начала ощущался как что-то неминуемое. возможно, минхо не предугадал это с первой встречи. и со второй тоже нет. но при одном из первых столкновений взглядами уже было что-то. не так много, но было. джисон показался каким-то даже серьёзным. вроде глаза большие, мультяшные, широко распахнутые, и улыбка такая неуверенная, осторожная, очаровательная, а всё равно. что-то было в его чертах, что заставило минхо проникнуться необъяснимым уважением. в джисоне чувствовался какой-то непоколебимый стержень.
и минхо рядом с ним, минхо рядом с ним был в безопасности.
а потом джисон взял его за руку. а потом, как кружевом, оплел костяшки таинственным узором из кругов, по крупинкам, как сахар, растворяя все трепещущие тревоги. а потом стал улыбаться, будто вверяя секрет, будто одному ли, так ласково, тепло, по-доброму, и минхо уже знал, что ничем хорошим это не кончится.
оно и не кончилось. он влюбился.
так вдребезги. в прямом даже смысле. долгий день, глубокий вечер. и все уже спали, а минхо как ответственный взрослый возился с посудой. руки усталые, глаза усталые, время позднее, движения неверные. тарелка выскользнула и разлетелась по полу. кажется, минхо стал собирать осколки руками. следующее, что он помнит, это удерживающие тёплые ладони и обеспокоенный голос.
— ты поранишься.
конечно, поранится. чувства вообще ранят очень легко.
и минхо смотрел, как джисон суетится на кухне, как приносит совок, заметает мелкие-крупные куски. и до этого смотрел, как хан бережно ощупывает его пальцы в золотом сумраке кухни.
он вообще очень много смотрел. всегда, на джисона. смотрел да и понял, что любит. вот так. вдребезги. чувства обрели название. жить легче не стало.
теперь минхо не мог не смотреть, в принципе.
на утреннего джисона: розовый румянец, сонные полумесяцы век и общие сглаженные черты лица. на предконцертного джисона: жующего банан, флиртующего с камером или распевающегося оперой. на сценического джисона: звёздного, сверкающего, яркого, оглушительного, как басы электрогитары.
на любого джисона.
это было неминуемо. да, неминуемо.
как и то, что рано или поздно, кто-то заметит.
заметили все. и чанбин с его понимающим мудрым взглядом, и чан с его чаячьими добрыми руками. и феликс с его подбадривающей улыбкой, и хёнджин с его выразительными намёками. и сынмин с его проницательностью. один из первых заметил.
и чонин вот тоже. потому что знает их всех как свои пять пальцев и видит насквозь. семья же.
— скажи ему, — мягко убеждает чонин.
минхо открывает рот. снова закрывает. что он может сказать, когда внутри нет ни слова. за всё это время он разучился говорить. только смотреть. как на бесценное полотно в галерее, как на античную статую.
на джисона.