Chapter Text
Звуки льющегося в тишине вина и шорох одежд неприятно били по ушам, отражаясь от бамбуковых стен хижины, но были всё же лучше, чем ничего.
Шень Цинцю – Шень Юань? - сидел за столом, усыпанным отчётами и докладами различной важности в опасной близости от единственной горящей свечи, даже не потрудившись убраться. Кувшин вина стоял прямо на открытом свёртке дорогого пергамента, украшенного узорами с величественными драконами, отчёт в котором Цинцю писал полдня и должен был сдать главе непременно завтра - иероглифы стерлись, размытые круглыми следами от дна сосуда, когда вино стекало мимо. Не то что бы Юаню было важно. Где-то за спиной лежали кучей несколько откинутых пустых сосудов.
Он сидел в одних лишь ночных одеждах и лёгком халате, определённо имеющим своё важное название, но такое бессмысленное для его хозяина сейчас. Края полупрозрачных узорчатых рукавов окрасились в алый и черный, собрав краски со стола вялыми руками, и неприятно елозили, определённо недостойные такового на руках важного учёного, но вызывавшие лишь ещё один укол пренебрежения. Определённо не позавидуешь служанкам и пику Аньдин, которые будут отмывать их, боясь повредить невесомую ткань – Шень усмехнулся немного злорадно, представляя раболепное лицо главы производственного пика и выпивая ещё одну чарку вина. Горло неприятно, но привычно обожгло, даже не отдавая вкусом.
Глаза предательски закрывались, утягивая Шеня в такой ненужный, нежеланный сон, который, он знает, не принесёт ему никакого покоя. Всё тело отяжелело под действием вина, затёкшие мышцы расслабились – лишь ноги всё ещё ныли от долгого сидения за столом, но у него не было сил подняться. Спина неприятно болела от постоянно ровного положения, будто доску прибили. Он уже так давно здесь, так привык к правилам, но спина будто не забыла мягких кресел с синтепоном или привычной огромной подушки за спиной, набитой чьими-то перьями, которые было так весело доставать, когда они протискивались сквозь ткань, и легонько проводить по кончику носа. Сестра всегда при виде этого тихо хихикала.
Чарка опустилась на стол с громким стуком.
- Чёрт…
Он устал. Глупо отрицать это теперь, глупо сдерживаться наедине с собой, в тени ночи и одиночества, освещаемого лишь слабым огоньком на фитиле. Вся эта история, эти задания, роли, очки, Система – разъедало его, давило на нервы и пригвоздило к земле. Он мечтал вернуться домой, в свою жалкую однокомнатную квартирку в почти аварийном доме, в двадцати минутах от метро. Услышать гул холодильника, хранящего лишь пару соусов и полбатона хлеба, пройтись голыми ногами по старому, но мягкому ковру от прошлых добрых владельцев, который он с усердием вычищает каждый месяц. Привычно полить с утра единственный цветок в доме, открыть ему шторы, налить кружку растворимого кофе и ответить парочке приятелей в сети о новой новелле. Он бы всё отдал, чтобы приехать в родительский дом и съесть целую кастрюлю маминого супа, переругиваясь с младшей сестрой – ещё подростком, но уже хлёстко отвечающей на все его выпады. Быть типичным студентом, сутками залипающим в Интернете и откладывающим дела до последнего. Быть собой.
Голова тяжело приземлилась лбом на сложенные в замке руки, уперевшись в стол. Растрёпанные волосы свесились вниз, закрывая лицо, сквозь пряди которых пробивался тусклый свет, словно утопив их в золоте. Должно быть красиво.
Шень Юань устал раз за разом склеивать маску. Прятаться за ней днём, опустив на лицо равнодушие и пренебрежение, говорить хлёсткие слова, которые сам никогда бы не хотел услышать, не говоря уже о произнести. Приносить людям боль, пока вина и желание разрыдаться от собственного отражения в чужих грустных глазах копятся внутри. А ночью снова и снова разбивать маску о стену скрытой – одинокой – хижины среди стволов бамбука. Вино, свеча и слёзы на глазах стали частым ночным гостем в доме Цинцю.
Играй или умри.
Скинь маску и перестань существовать.
В этом мире нет Шень Юаня.
Только Шень Цинцю.
Система спала, убаюканная отсутствием миссий и персонажей поблизости. Он недавно закончил арку, скинув ученика в пропасть с отвращением на лице, и объявив всем о его кончине. Как и подобает Шень Цинцю. Система радостно объявила о завершении миссии, щедро отсыпала очков и скрылась, предупредив в который раз о соответствии образа. Будто Юань не понял всё с сотого раза.
Пользуясь случаем, Шень заперся у себя в хижине, нацепив самое скорбное выражение лица, на которое способен Цинцю и которое точно заметят все, и вот уже две недели не показывался людям. В первые дни Юэ Циньюань и некоторые главы пиков порывались к нему, выражая сочувствие, но быстро смирились по твёрдым, но тихим голосом пика Цинцзин из-за двери, просящим оставить его одного. Простив ему невероятную для благородного учёного грубость, даже ученики, приносящие пищу, оставляли её на небольшой веранде.
Не то чтобы Шень совсем не вылезал из своего убежища. Он любил гулять по ночам, вслушиваться в тишину и стрёкот сверчков, или рано утром, ещё на рассвете, когда небо окрашивается в алые и рыжие оттенки. Одиночество дарило ему свободу, не вынуждало ни к чему, будто дорогой друг, который всегда выслушает твою историю или нервный трёп. И неважно даже, поможет ли и даст ли ответы – главное, что выслушал. Прогуливаясь в тени бамбука, он мог позволить себе быть радостным, с наивной улыбкой на лице, вспоминая очередной мем, или глупо поющим бессмысленные песни, определённо пропуская несколько нот и фальшивя неимоверно. Мог задрать ткани множественных слоёв, скинуть сапоги с носками – боже, почему люди до сих пор не придумали резинки – и сидеть под ивой, расплёскивая ногами воду или наоборот, едва касаясь, наблюдать за расходящимися кругами на воде.
Ему хотелось быть беззаботным, каким он и был в своём мире, будучи простым студентом, и сейчас, в теле гордого и бессмертного мастера, желание разгоралось с каждым днём всё сильнее. Чаще хотелось отвечать на вопросы шутками, хотелось ловить на лицах учеников смех и подколки, хотелось обняться с кем-нибудь, просто потому что редкие друзья-девушки были более открыты, и Юань не мог не признать, что это приятное чувство – просто обниматься, делиться теплом друг с другом, как бы говоря, что всё хорошо.
Не то чтобы Шень не пытался. В самом начале, когда он ещё лежал в постели незадолго после переселения и осознавал произошедшее, они сидели в хижине с главой и разговаривали о мелочах и здоровье. Юэ Циньюань был приятным человеком, особенно с Шень Цинцю, перед которым, по предположениям опытного критика китайских новелл Шень Юаня, он чувствовал непрекращающуюся вину и желание опекать. Глава пытался отвлечь своего брата, рассказывая о делах пиков и очередных глупых отчётах, в большинстве своём с Байчжаня, ученики которого в пылу очередной тренировки разрушили несколько производственных построек вблизи тренировочного полигона. Они выпили чаю, заваренного в красивого вида зеленоватый сервиз с белой росписью, красиво переливающейся на свету глазурью. Вскоре главе нужно было идти, и Шень, как подобает хозяину дома, вежливо встал и проводил гостя до двери, рассыпаясь в формальных любезностях. Юань обнял брата по привычке, желая тем самым удачного дня, как привык делать всегда, и не сразу понял неправильности своих действий.
[Штраф 500 баллов за несоответствие персонажу. Пожалуйста, не забывайте о правилах и соответствуйте полученной роли]
Голос Системы прозвучал сильнее обычного, с определённым холодом, от которого по телу пробежали мурашки. Шень замер, удивлённый, и только сейчас заметил напряжённые плечи брата, который буквально не дышал – почему-то именно в этот момент на улице стояла абсолютная тишина – и боялся делать хоть что-либо. Шень Цинцю никогда не стал бы обниматься, обхватывая плечи и опуская на них голову. Он не то, что сам, он даже другим не позволял приблизиться ближе, чем на метр. Он относил себя выше этого, не нуждался – по крайней мере, по его словам – в нежностях и всех этих людских слабостях.
Шень отстранился от главы, расцепив негнущиеся руки, посмотрел в глаза самым холодным и равнодушным взглядом, будто сделанное им не его действия, а самое страшное проклятье, и ушёл в спальню, не попрощавшись и оставляя ошеломлённого брата на пороге.
Весь следующий месяц они не виделись.
***
Лю Цинге как обычно возвращался с миссии раньше положенного. Он не спал двое суток, возясь с опасными монстрами в очередной глуши на краю их зоны влияния, но не чувствовал усталости. Жители маленькой деревеньки на несколько домов рассказали о стаде существ, обитающих в округе с недавнего времени и крушащих деревья в лесу по ночам, и попросили о помощи, боясь, что скоро от леса совсем не останется и следующей жертвой анархии будут они. Многие из жителей не могли спать, встречая Лю с мешками под глазами и единственными остатками дичи, пойманными до ужасного события. Отказавшись от угощений и решив отловить монстров как можно скорее, он провозился с ними целый день и ночь, сначала выслеживая по разрушенному в корне лесу, из которого вся живность уже сбежала, а после по скалистым холмам, в пещерах которых спрятались уродливого вида медведе-собаки.
Вернувшись уже после рассвета и таща за собой пару больших тушек, он передал им добычу и рассказал об отсутствии каких-либо животных. Жители раздосадовано вздохнули, предрекая долгие походы за пропитанием в другую часть леса, более рельефную и каменистую – пара мужиков даже пнула умерших монстров, бубня ругательства под нос.
Лю Цинге уже было встал на меч, желая улететь обратно, но девочка лет одиннадцати с яркими зелёными глазами потянула его за полы длинных, но удобных одежд, прося остаться ненадолго. Спохватившиеся женщины отвели девочку, не спускающую с него взгляда, но были согласны с ней, уже планируя маленькую пирушку с мясом убитых и литрами самодельного вина из местных ягод. Мужики весело загалдели, найдя повод выпить, и поддержали идею, чуть ли не подхватя заклинателя под руки. Подумав, Цинге решил, что неплохо бы было вымыться и отдохнуть, дабы не пугать сторожей своим залитым кровью лицом.
Он остался совсем ненадолго, большую часть времени проведя в воде и отмывая застывшую в волосах и на теле кровь, чтобы потом выпить чарку местного вина и съесть немного подгоревший, но мягкий кусок мяса. Вино было лёгким, с нотами ягод и небольшой кислинкой, приятно отдающей на языке. В голове сразу пронёсся образ зелёных рукавов и блеск золотых нитей, руки, красиво держащие дорогой фарфоровый сервиз, запахи вина и чая. Лю Цинге немного скромно спросил у разливающей вино девушки, не могли бы они поделиться одним сосудом, и та, словно засверкав, буквально утащила его в один из домов, оставив ждать в маленькой кухоньке и болтая об изготовлении из тёмной коморки. Вино явно было их гордостью, и юноша подумал, что, возможно, заслуженно.
Маленькая кухонька была уставлена кучей банок, сосудов и мисок, вытащенных наспех и неудосуженных быть убранными, чтобы потом быстро прийти и взять ещё угощений. Единственное окно обрамляли простые белые шторы из плотной ткани – Лю Цинге едва провёл ей между пальцев, замечая, как она похожа на ткань на его пике - похоже Аньдин уже совсем отчаялся в них. Среди гор утвари и закусок стоял непримечательным своим видом узкий горшок, в котором расположился небольшой букетик. Маленькие белые цветочки с жёлтым отливом, каждый с множеством лепестков, пышно цвели в свете яркого солнца, явно сорванные лишь недавно. Букет был очень прост, но оттого мил и приятен. Бутоны не были знакомы Лю Цинге, не раз бывавшему на вылазках с Му Цинфаном за всякими лекарственными травами, во время которых лекарь успевал рассказать не только про лекарственные растения, но и про все встречающиеся по пути цветы.
- Вам понравился букет? – поинтересовалась девушка, протягивая заклинателю грубый горшок с белой тканью на горлышке. Она не проявляла никаких признаков внимания, которые так обременяли привлекательного воина, и Цинге позволил себе мысленно выдохнуть – видимо, ей просто была интересна тема.
- Не встречал таких раньше. – Как всегда немногословно.
Она перевела взгляд на букетик, и мягко улыбнулась чему-то своему.
- Дедушка говорил, что их редко где встретишь – очень уж брезгливы к влажности и погоде. Такие простенькие, казалось бы, но привереды, скажите? В них есть своё очарование. – Он не мог не согласиться.
- А можно… - Признаться, Цинге, как человеку грубому и статному, было немного неловко, но желание подарить одному любителю необычной флоры и фауны пересиливало.
- Конечно. – Она понимающе улыбнулась, вытащила охапку цветов из горшка, и слегка стряхнув капли воды со стеблей, протянула заклинателю. – Ох, ну или я могу показать Вам поляну, если хотите сорвать свежих.
Забрав букет и благодарно поклонившись, Цинге направил в него немного ци, отчего цветки слабо засветились и одарили свежим ароматом комнатку. Девушка зачарованно вздохнула, поражённая маленьким зрелищем.
Наконец можно возвращаться домой.
***
Пик Цинцзин был укутан в блёклую дымку ночи. На тропинки опустился туман, мягко стелящийся и предрекающий неловкие падения учеников с утра, которые ещё не привыкли к высоким склонам и гладкому многолетнему камню под ногами. Листья и травы покрылись капельками воды, распространяя ни с чем несравнимый аромат свежести и зелени, который особо приятно ощущать, выйдя ранним утром на улицу и щуря глаза от яркого солнца. Вокруг была тишина – ученики пика уже давно разошлись по своим домикам, готовясь ко сну или к тихим посиделкам.
Лю Цинге спокойно шёл по узким тропинкам среди бамбука и цветущих кустов. Полые стволы слегка качались на ветру, переплетаясь листьями, и глухо стучались друг о друга, создавая своеобразную мелодию этого места.
Впереди виднелась изящная в своей красоте бамбуковая хижина. В доме горел свет, предрекая об очередных ночных посиделках хозяина, занятого кучей дел и обязанностей главы пика. Лунный свет мягко стелился синевой, прыгал по спокойной глади небольшого озера, усыпанного листьями кувшинок, отражался в каплях росы и освещал небольшую веранду, на которой, к удивлению неожиданного гостя, сидел Шень Цинцю, рассматривающий лик луны.
Утончённый силуэт заклинателя был словно списан с лучших картин Поднебесной. Спокойное лицо вглядывалось в чистое звёздное небо, усеянное мириадами звёзд, которые отражались в зелёных глазах, делая их самыми опасными омутами, в которых только взгляни – утонешь с головой, очарованный, без возможности вздохнуть. Цинцю был облачён только в нижние одеяния, невесомые рукава и полы одежд колыхались на тихом ветру, открывая вид на изящные запястья и лодыжки. Волосы, подхваченные ветром, растрепались, не стянутые золотистыми заколками с нефритом. Рядом, на одной из ступеней стоял кувшин с вином, а в руке задумчивого мужчины была чарка.
Весь этот вид был пропитан интимностью, и Лю Цинге, увидевший ночную идиллию, был словно мальчишка, воровато глядящий в щель неприкрытой двери покоев прекрасной дамы. Шень Цинцю, на памяти главы Байчжань, ещё никогда не был так спокоен, так открыт, и чувство необычайного волнения захватило сердце Цинге. Шисюн даже не заметил его присутствия, поглощённый своими мыслями.
Лю Цинге подошёл тихо, боясь потревожить мужчину, и уселся рядом на веранду. Рассматривая звёзды, они казались чуть ярче. Желание поговорить с давно закрывшимся ото всех Шень Цинцю гнало кровь по венам сильнее, но слова предательски застревали в горле. Неумение вести беседу вновь подводило его рядом с главой пика Цинцзин.
- Шиди. – Не то спрашивал, не то утверждал Цинцю, и всё смотрел на диск луны. Цинге в ответ тихо промычал, разглядывая спокойное лицо:
- Мгм.
Шень наконец повернулся, вытаскивая себя из вороха беспорядочных мыслей, и посмотрел на Лю Цинге в ответ. Лицо его ничего не выражало, и лишь лёгкий блеск в глазах говорил о его внимании. Словно в душе штиль, наступивший после грозной бури, своими волнами топящей корабли и разрушающей целые скалы. Переворачивающей всё вверх дном, и невозможно потом что-либо вернуть назад, ибо волны просто проглотили, забрали своё и утянули на тёмноетёмное дно.
- Выпьешь со мной?
Лю Цинге, смотря в зелёные омуты, ощущал себя где-то на том самом дне.
***
Хижина встретила их теплом и светом единственной свечи, что уже почти затухла, расплавив воск по поверхности стола. В небольшой комнате рабочий беспорядок: свитки с делами, уроками, трактатами и много чем ещё рассыпались вокруг стола, к ужину на подносе едва притронулись, а по открытому свитку на столе расплылось чернильное пятно от лежащей сверху кисти. Видимо, Цинцю так забылся в работе, что уснул прямо во время написания очередной лекции. Цинге хотелось сказать, чтобы тот не работал так много, но не произнёс и слова.
Хозяин дома прибирал свитки по полу, пока гость присел за низким столом. Бумаги перемещались в полупустую полку, и Лю Цинге хотелось думать, что вторая половина состоит из программы пика, а не ещё одних незаконченных дел. Поднимая испорченный свиток со стола, Шень недовольно вздохнул, и убрал на вторую половину полки. Всё-таки работа.
Когда комната наконец приобрела достойный вид, Цинцю достал ещё одну чарку и опустился за стол, поставил пиалу перед собой и гостем и ловким движением хотел было налить вино, но сильная рука остановила. Лю Цинге опустил его руку с сосудом, попросил глазами подождать, и вытащил из мешочка цинкунь грубый горшок и охапку цветов. Между ними была тишина, сопровождаемая лишь звуками бамбука из окна, и удивлённый Шень Цинцю не спешил её разбивать. Цинге с горящими ушами и того подавно.
«Боже, наверно, со стороны это кажется странным» - думал Лю Цинге, но всё-таки протянул подарки и отвёл взгляд, лишь бы не видеть реакцию Цинцю. Раньше, в той деревушке, мысль принести что-то заклинателю казалась обычной, правильной, но сейчас сомнения разъедали. «Не примет, обсмеёт, побрезгует» - варианты крутились в голове, а чуть вытянутые руки сводило, пока тяжесть мягко не убрали, обдавая горячим прикосновением.
Переводя взгляд обратно, на столе уже успел появиться небольшой кувшин с водой, в котором мирно стояли белые соцветия, а по комнате разносился аромат цветов и горных ягод. Цинцю разлил принесённое вино, и поднял чарку в неизвестном жесте, ожидая его действий. Лю Цинге оставалось только повторить. Чарки столкнулись со звонким звуком, заставляя вино пойти мелкой рябью.
- Спасибо, Лю-шиди. – Сказал тихо Шень Цинцю и, слегка отпив, смаковал неизвестное вино. Омуты на мгновение заблестели изумрудом.
Рука всё ещё держала полную чарку, когда Лю Цинге понял, что не может отвести взгляд.