Work Text:
Говорят, что травма влияет на человека. А Юра, несмотря на то, что практически самолично предпочел игнорировать это, определённо был травмирован. Ведь всего несколько слов и страх разрушили всё, что было ему дорого, превратили первые светлые чувства в засилье ненависти и мерзости, и поначалу Татищев отчаянно нуждался хотя бы в небольшом количестве времени, чтобы пережить это. Но в итоге сам не заметил, как свалился в самообман.
Татищев всего лишь хочет разобраться в том, что с ним происходит. Какого чёрта наконец получив хоть какой-то намек на взаимность от Ани — он ничего не чувствует? Ведь столько пытался её добиться, а сейчас просто должен не раздумывая согласиться. Но он курит одну сигарету за другой и никак не может понять, что ему делать. И даже приход Зины не помог ему решить эту проблему. Разве что запутал еще больше.
— Ты ведь её любишь, — без сомнений утверждает блондинка перед уходом, — а если любишь — то не может быть сомнений.
Но любит ли? Юра не уверен. Больше не уверен в этом на сто процентов. Казалось бы, он столько времени жил с этими чувствами, как с одним из законов устройства вселенной, как в физике. На земле есть сила тяжести, Юра влюблен в Аню. Это же так просто и было всегда, правда? В смятении звонит Косте, но тот тоже не может ему помочь с принятием решения. Почему-то кажется, что Уралов очень расстроен. Наверное, опять на работе что-то не так пошло. Будь они неладны, эти чрезвычайные ситуации.
Татищев решается пойти на эту встречу. Свиданием назвать язык не поворачивается. Слишком всё странно. Он собирается, долго раздумывая над тем стоит ли вправду прихорашиваться. Но всё же забивает и решает идти, как обычно — в каком только состоянии за столько лет она его не видела. Но цветы всё же покупает — хочется сделать Анюте приятно. Замечает на кассе какие-то шоколадные конфеты и просит запаковать и их.
Чем ближе Юра подходит к кафе, в котором назначена встреча — тем больше он сомневается в своем решении. Смотрит на время и понимает, что пришел намного раньше, но внутри уже замечает рыжую макушку. Девушка нервно стучит ногтями по телефону и оглядывается по сторонам.
Сказать, что свидание проходит неловко — не сказать ничего. Когда они ходили в кино было гораздо лучше, может потому что тогда вели себя как друзья? Юра дарит цветы и коробку конфет, говорит, что Аня прекрасна, как и всегда. Но дальше начинается какой-то кошмар. Он не может сосредоточиться на словах девушки, постоянно уходит в себя и свои мысли. Стоит упомянуть, что и она ведёт разговор уж очень топорно и скомкано. Спустя полтора часа этого нескончаемого сюрреализма Татищев укладывает голову на подбородок и усмехается.
— Скажи честно, я же тебе совершенно не нравлюсь?
Девушку этот вопрос словно застал врасплох, она отводит глаза и комкает в руках салфетку.
— Нет, — через какое-то время всё же отвечает, — я просто не хотела ранить твои чувства, сам понимаешь, что…
Юра накрывает своей рукой её ладонь и откладывает салфетку в сторону.
— Всё в порядке, Анют. Нет никаких проблем, — протягивает ей мизинец и слегка подмигивает, — Друзья, как всегда?
Она скрепляет их мизинцы в детском жесте и впервые за встречу улыбается по-настоящему.
— Друзья.
Татищев подзывает официанта и оплачивает счет. После чего прощается и, сославшись на неотложные дела уходит. Ему определенно надо подумать.
Предположение, что он не хочет встречаться с Аней — теперь неоспоримый факт. Но дело не в форме, не в том, что сейчас с ним что-то не так, в 20 веке бы было то же самое. Он действительно не подходит Анюте как пара. Они могут быть только друзьями и ни кем более — как только Юра раньше это не понял? Да они росли вместе, она ему — как сестра.
— Любовь — прекрасное чувство. И, может быть, порой, лишь раз в жизни.
В мыслях сами собой всплывают ещё одни слова Зины. И он задумывается, задумывается обо всём, что ранее так старательно выкидывал из головы. О том, что долго держал под самым страшным запретом. Из-за брата. Данис был его всем — больше всего он хотел быть таким же как он. И так сильно боялся разочаровать его да и боится до сих пор. Из-за этого своего страха почти полностью вытравил часть себя. Но кажется сейчас Юра понимает, понимает чуть больше, но не знает, готов ли осознать всё полностью.
Татищев определенно не винит брата ни в чём. Ему пришлось пройти через слишком многое, но Данис выстоял. Вполне ожидаемо, что его характер будет далеко не из лёгких. И так же ожидаемо, что он постарается воспитать из него достойного. Юра не обижается правда, но почему тогда сейчас так больно?
Он начинает вспоминать, сам не хочет — но начинает вспоминать. Сколько раз его одергивали в детстве, каждый раз, когда он делал что-то не так. Делал это неправильно, недостойно. Может именно тогда в душе зародилась ненависть к неправильному?
— Сними это немедленно, — раздается строгий голос над головой, — Ты мужчина. До чего ты хочешь извратить это понятие?
Маленький Юра вцепляется слегка дрожащими пальцами в венок и снимает его с опущенной головы. Он не хочет разочаровывать брата. Он даже не думал, что в этом есть что-то плохое, но больше не будет. Правда, не будет. Брат же поверит ему?
— Прости, Данис.
Отвечает тихо, но четко проговаривая буквы — не надо мямлить себе под нос.
— Я тебя жду, не задерживайся.
Значит надо встать и идти, только попрощаться с друзьями. Ребята, точно. Юра смотрит по сторонам и видит в глазах друзей непонимание, перемешанное с испугом.
— Прости, Юра, я не думала…
Голос Ани дрожит, а в глазах видны слезы.
— Ой, да ладно, Анют, — он отмахивается и надевает венок ей на голову.
Это появление брата словно окончательно уверяет его в чём-то, и, быстро оглянувшись по сторонам, Татищев выпаливает свое признание девушке. А потом уходит, даже не посмотрев на Костю. Когда он бежит к Данису, то кажется, что сделал что-то не так — словно больно в груди. Но подсознание голосом брата уверяет, что он сделал правильный выбор.
Когда у Юры была депрессия, он ощущал это так, словно он был в машине, а затем неожиданно спускался с большой горы, и его сердце и желудок падают, и это продолжается бесконечное количество раз. Казалось, что его сердце было кирпичом толщиной в две тонны. Сколько времени он чувствовал себя безнадежным и ненавидел себя? Если день был хороший, Татищев вставал с постели и ужинал. Если же день был тяжелым, он сидел в постели и ненавидел себя. Он задавался вопросом, почему всё складывается именно так? Но не находил ответа, а может просто и не хотел его отыскать.
Он уже думал об этом, точно думал. Но когда? На ум приходит давняя попойка с Ильёй. Ох, уж этот чёрт, дамский угодник, всегда зрит в корень. Вот Юра, будучи в нетрезвом состоянии, и пожаловался ему на сердечную боль, думал, совет даст. А тот лишь выслушал да и посмеялся. Точно чёрт.
— Юрас, не циклись, — приобнимая его за шею и качая стакан с виски, говорит ему прямо в ухо Томин, — Просто оглянись и прозрей — сколько сочных женщин вокруг тебя!
А мозг Юры уже давно плывет, он не соображает вообще ничего. Смотрит на стакан с виски, который мельтешит перед ним, и пытается сфокусировать зрение. Точно не надо было накидываться так сильно. А тут ещё этот на ухо шепчет, словно гипнотизирует. Татищев вынужденно кивает, соглашаясь с другом. Но не замечает подозрительно хитрого выражения на лице собеседника.
— И мужчин, — добавляет Илья, вглядываясь ему в глаза.
Юра почти кивает и вроде даже начинает задумываться. Но как только мысль окончательно формируется в мозгу — словно его отрезвляет. Всю туманность в голове как рукой снимает.
— Я тебе щас въебу, — сквозь зубы проговаривает он.
Татищиев пытается оттолкнуть его от себя. Но вместо этого попадает ему по руке и тот разливает алкоголь прямо на него. Илья цокает себе под нос и пытается убрать это недоразумение руками, растирая руками его бедро. Всё же перебрали они оба.
— Что ты творишь? — вскакивая с дивана и заливаясь отборным матом, спрашивает Юра, — Руки держи так, чтобы я видел, и ни на шаг ближе.
Сам отходит в сторону ванной. Надо хоть застирать это безобразие. Но его заносит уже через два шага. Перед глазами продолжает плыть. Каким-то чудом всё же удается добраться до ванной комнаты. Юра садится на пол и прислоняет разваливающуюся голову к холодному бортику ванны. Как же становится хорошо, но не надолго.
— Что за?
Вопрошает в никуда Татищев, пока пытается вытащить телефон из кармана джинс — и надеется, что тот не залило коньяком. На его счастье — вселенная словно сжалилась, устройство находится в рабочем состоянии. Привычным движением Юра набирает несколько кнопок и, прикрыв глаза, слушает длинные гудки.
— Да? — отвечает явно уставший голос.
Татищев выдыхает и поднимает трубку к уху.
— Мне хреново, — спустя несколько секунд выдает он, — Ещё и этот гребанный педик домогается. Вот от кого не ожидал…
— Кто? — более строго доносится с другой стороны.
— Да извращенец поганый, — мысли в кучу так собрать и не получается, — приезжай, Кость.
Юра откидывает голову назад и больно ударяется затылком о недавно служивший ему благословением бортик ванны. Голова начинает болеть только сильнее, что происходило дальше — он откровенно не помнит. Только головокружение и боль. А еще пальцы, которые перебирали его волосы, пока они ехали в такси. Было так приятно, что он даже посильнее уткнулся в чужие колени — вот бы это никогда не прекращалось.
Это воспоминание заставляет Татищева достать сигарету и прислониться прямо к кирпичной стене. А ведь когда-то всё было совсем иначе, но это было так давно, и он так старался забыть — как видит сейчас, забыть не получилось. Он заходится истерическим смехом, чем пугает прохожих.
Юра сразу отвергает мысль о том, чтобы обратиться за помощью к кому-то. Он не хочет разговаривать с кем-то о своем состоянии, пока сам не разберется в себе. Ему просто нужно научиться контролировать себя, и нужен покой. Всё слишком решительно рушиться, а признать, что столько лет себя обманывал, признать, что все слова ненависти были высказаны из страха, страха разочаровать брата, кажется совершенно невозможным. И Татищев пытается отогнать все мысли прочь и наивно убеждает себя, что ничего не случилось. Но остановить то, что прятал от себя так долго — уже невозможно.
Может сходить в кинотеатр? Глянуть какой-нибудь фильм одному и отвлечься, прочистить мозги. Но мысль о кино загонят его на новый круг персонального ада. Ада под названием — осознание своих собственных ошибок.
Это должен был быть обычный пятничный вечер, который они решили скоротать за просмотром какого-нибудь фильма. Выбирать Юре совершенно не хотелось, поэтому смотрели что-то, название чего он даже не запомнил.
— Фу, блин, и тут эта повестка ссаная! — сводя брови, проговаривает Юра, как его это всё уже взаправду достало, — Переключи на другой фильм, только нормальный, без гомиков.
— Ты серьёзно хочешь сменить фильм из-за одной сцены? — слишком тихо и словно непонимающе спрашивает Костя, — Это обычные люди, как их можно настолько ненавидеть?
Да, определённо одной сцены достаточно. Татищев не хочет даже думать об этом. Не хочет. Слишком много мыслей может появиться, вернуться… Нельзя этого допустить. Он не может стать разочарованием. Не может. Поэтому и отвечает обычной грубостью. Снова.
— О, да-да, я уже слышал эту хрень, таким «людям» место либо в психушке, либо в изоляторе, там пусть хоть в платья выряжаются.
Чтобы никто другой это не видел. Чтобы он сам этого никогда не видел — и даже не думал о допустимости такого рода отношений. Не надо.
— Я надеюсь, в России когда-нибудь за такое дерьмо будут преследовать по закону, — произносит Юра, закрывая глаза и откидываясь обратно на диван, -Нет сил уже этих уродов видеть.
Лишь одна маленькая мысль задерживается в голове лишь на секунду. А не считаешь ли ты уродом самого себя? Не поэтому ли так категорично всё отвергаешь? Но он смаргивает её, вытворяет из головы и заставляет себя не думать дальше. В конце концов, ведь это неправильно и испытывать ненависть ко всему грязному — абсолютно нормально. Всё этот запад пытается вложить в умы очередной бред. Всё. Нормально.
— Что ж ты до них так докопался? Они никому не вредят, так дай им жить, как они хотя…
Почему? Почему они вообще должны спорить? Тем более именно об этой теме, или других уже не существует. Юра не хочет это слышать и не будет. Поэтому грубо обрывает.
— Слушай, ты поругаться хочешь, а? — как будто они не уже, — Хорош, ты меня очень напрягаешь.
Татищев резко встает и, бросив, что скоро вернется, выходит на балкон. Он даже не смотрит на Костю в этот момент. Ему надо просто проветриться. На балконе даже не закуривает, просто молча стоит и ждёт. Но сам не может понять чего.
— Надо собраться, — повторяет сам себе и делает глубокий вдох, — всё нормально.
Юра возвращается и очень старательно делает вид, что ничего не произошло, словно он просто вышел покурить. Даже произносит какую-то очевидно глупую шутку, к счастью, Уралов подхватывает его игру, и совсем скоро вновь воцаряется спокойна атмосфера. По телевизору в этот раз идёт какой-то фильм о войне. Юра честно старается досмотреть его хотя бы до половины, но в сон клонит нещадно. Глаза просто слипаются. Он сам не замечает, как ложится Косте на плечо и сквозь полуприкрытые веки продолжает смотреть фильм — уже не понимая его смысл, просто улавливая движение на экране.
Звонок на телефон Уралова заставляет его разлепить глаза и сесть прямо. Костя отходит куда-то в сторону и опять обсуждает что-то связанное с работой. Судя по тону голоса — опять всё идёт не по плану. Значит, он опять вернется нервный и отстраненный — ведь Юра ему говорил уже не раз, что иногда стоит забить на работу. Смысл переживать, всё в итоге как-то решится и без нервов.
Когда Костя возвращается и устало садиться рядом на диван, Юра слегка потягивается и ложится ему на колени.
— Я сейчас усну, — произносит он и устраивается поудобнее, — Ты ещё греешь прям как печка.
Татищев закрывает глаза и по-честному начинает проваливаться в сон. Чувствует как ноги под ним расслабляются, а Костя откидывается на спинку дивана. Он не говорит ни слова, просто впутывает ладонь в черные волосы и начинает мелко их перебирать. Юру это успокаивает, ведь правда приятно.
— Что же ты со мной творишь?
Перед тем, как окончательно заснуть всё же слышит парень. Он ничего не делает, просто устал.
Смысл происходящего тогда, происходящего всё это время бьет по Юре с гигантской силой. Он не может выдержать этого откровения и затушив сигарету, съеживается у той же стены, оседая на землю.
— Я идиот, — бросает в воздух, а сил смеяться уже нет.
Кажется, что истерика отступила, но она захлестывает его ещё сильнее, прямо как цунами. Каждая волна бьет сильнее. Перед глазами мелькают все другие события, другие ситуации и всё, что он говорил. Всё, что он нёс с серьёзным лицом, желая вытравить ненависть правду.
Татищев не знает, сколько часов прошло и что случилось за это время. Приходит в себя он уже у дверей своего дома. Домофон привычно пищит и пропускает его внутрь многоэтажки. Юра смотрит вокруг другими глазами, словно он стал новым человеком. В груди всё ещё больно цепляет — и он понимает, что так будет еще долго. Даже предполагает, что станет ещё хуже. Но сейчас надо сделать то, на что потом уже может не осмелится. Юра должен. Хотя бы самому себе должен.
Медленно открывает ключами дверь квартиры, в прихожей скидывает обувь и идёт к дивану. Нервно стучит пальцами по подлокотнику, а потом собирает их в кулак и бьет по нему же.
— Соберись, — повторяет громко, — всё будет…
Но не может закончить фразу, которой успокаивал себя всё это время. Время тянется, как резина, пока он достаёт телефон и нажимает на несколько кнопок. Гудки кажутся еще более долгими. И в тот момент, когда он уже хочет сбросить вызов и закинуть телефон подальше — трубку поднимают.
— Да? — слышится с другой стороны.
Юра, поняв, что все это время не дышал, выдыхает.
— Кость, нам нужно поговорить. И лучше всего лично.