Work Text:
Курильщик
В пятницу начался такой снегопад, что даже с утра в комнате было непроглядно, как в сумерках. Никто в Доме не учился — мало кто из учителей смог добраться до работы. Добравшихся, по краткой и никому не нужной сводке Логов, сейчас отпаивали апельсиновым грогом на третьем этаже. Весь Дом погрузился в сонное белое оцепенение. В четвертой бывали такие дни — растерянные, пустые, даже бесполезные. Последствие незапланированного выходного.
— Скучно, — вздохнул Горбач и отложил в сторону недовязанный носок. Он сидел на полу, прислонившись спиной к общей кровати и укутавшись в шерстяное одеяло. — Может, поиграем во что-нибудь?
— Да подождите, я ведь сказал — подождите немного, — взвизгнул Табаки. Он рылся в одеяльной утробе своего гнезда, из глубин которого на свет то и дело являлись связанные в колтун лохматые шнурки, набитые перьями тканевые мешочки, изуродованные узорами книжные страницы и запечатанные пакеты с орехами. — Я сейчас кое-что найду, вот-вот найду, уже почти... почти нашел... сейчас... ага...
— Сомневаюсь, что это нас развлечет, — процедил Лорд с подоконника. Выглядел он немного безумно. Опять побывал у девчонок в корпусе. — Я вообще сомневаюсь, что сегодняшний день не потерян.
— Не бросайся днями, как старыми носками, — нараспев произнес Сфинкс. — Иначе получится...
— Нашел! — заорал Табаки и наконец-то показался сам. Жутко растрепанный и тоже безумный. Курильщик поморщился и попытался заложиться от него подушками. Настроение у него было паршивое. Уже несколько дней. Он быстро заглянул в свой раскрытый альбом и с отвращением захлопнул его.
— Что он там нашел? — поинтересовался прилипший к батарее Слепой.
«Какую-то дрянь», — подумал Курильщик, глядя на венок из искусственных листьев. Он казался очень неряшливым, с него свисали чьи-то волосы и сыпался блестящий бисер.
— Венец олимпийский, — любезно объяснил Сфинкс. — Собираешься устроить соревнование?
— А условия? — буркнул Горбач. — Опять снимать покровы, как древние? Чтобы весь Дом шокировать? Пожалей ты людей, Табаки. Хоть один раз в жизни.
— Ну-ка, отставить панические нотки! Я понимаю, что вы все этого хотите, — радостно зажмурился тот. — Но посуди сам, какая сейчас нам обнаженная натура? Холодно — мы и сами никакого удовольствия не получим, и людей насмешим. Да и Черного с нами уже нет, какая потеря, ох какая потеря!.. Некому теперь мужественно играть античными мускулами. С нашим нынешним боевым составом нету какой-то остроты, друзья мои. Заранее ясно, кто тут победит — тот, кто действует на всех одинаково сног-сши-ба-тель-но. Кстати, в коридоре теперь временами обнаруживаются прекрасные девы. Многие из них еще совершенно невинны, не испорчены, чисты душой и телом... и так далее... И могут ненароком подхватить любовную лихорадку, когда увидят торс нашего прекрасного обнаженного...
Курильщик снова открыл альбом и взял карандаш.
— Да замолчи ты, — Лорд щелкнул зажигалкой. — Вуайерист проклятый.
— Я таких слов не знаю, — пискнул Табаки. — Я вот что знаю. Повторять не буду, слушайте внимательно. Мне нужны те, кто подобны богам. Условия соревнования очень просты, их может не знать только полный остолоп и неуч, никогда не читавший ничего из древних греков. Учтите, я люблю быть удивленным!.. Не стесняйтесь, включайте воображение. Раздеваться все равно разрешено. В качестве приятного бонуса. Я добрый. Правда, Курильщик?
— Как-то бесперспективно все это звучит, — протянул Горбач. — Ты просто выберешь того, кто тебе больше нравится. Вот и вся интрига. И не понимаю, как это связано с Олимпийскими играми.
— А вы проявите фантазию. У меня еще полкоробки пирожных осталось. Их можно будет взять с собой на свидание. Или сожрать в виде утешения, если победитель вдруг обнаружит, что одинок.
Через полчаса затея, так никем особо и не поддержанная, перетекла в ленивые пересказы друг другу всем известных историй. Сфинкс вспомнил миф о Гиацинте и задался вопросом о предрешенности смерти и убийственности любви. Горбач рассказал про свой сон, в котором он был Гераклом. Почему-то с крыльями. Слепой отрыл где-то чудовищного вида козлиную маску — видимо, для совершения какого-то обряда. С кровавым жертвоприношением. Лорд только зло бормотал про обязательные послеобеденные возлияния. Ворвавшийся из коридора прямо посреди скучного разговора Лэри огорошил всех новостью о том, что Черный собрался на свидание.
— Как? — спросил Сфинкс.
— Что? — возмутился Табаки.
— Ничего странного, — пробурчал Горбач. — Это заразно.
— Кто? — изнемогал Табаки, так шустро передвигаясь по взрыхленному пледу, что на Курильщика накатывала тошнота. Хотелось стукнуть альбомом по кудлатой голове. — Имя!
— Вроде Муха, — Лэри рухнул на кровать. — Чайник горячий?
***
— ...трагическая любовная геометрия — вообще соль многих этих мифов, — шептал Табаки Курильщику в ухо, внимательно следя за перемещениями его руки над листом. — Все эти роковые треугольники. Разбитые в осколки сердца, море пролитой крови, похищенные юноши... Погони за нимфами и гимнастами... А-а-а, как трагично... Слушай, а почему этот Аполлон так похож на Черного?
Курильщик свирепо оглянулся, и Табаки с притворным испугом нырнул за подушку.
— А Зефир — на Лорда, — добавил он глумливо и грохнулся вниз, на пол, под звук захлопываемого альбома. Курильщик быстро обулся и вручил себя в мигом материализовавшиеся рядом руки Македонского. Тот уже успел подкатить коляску.
Черный
Все вокруг стало белым, даже небо над головой. Даже Расчески и ветвистые деревья. И Муха была в белом стеганом пальто. Сидела на двух горячих трубах-близнецах, которые кишкой обвивали двор, и болтала ногами. У нее были очень грубые мужские сапоги — и ехидная острозубая ухмылка мальчика-подростка над толстым серым шарфом.
Черному не приходилось подыскивать темы для разговора. Муха все делала сама. Так активно, что у него разболелась голова.
— ...и вот сижу я в этой Клетке — и вдруг слышу: ведут еще кого-то. Тут дверь открывается — и внутрь вталкивают эту шлюшку Габи. Я думаю — обалдеть, вот мне повезло. Оказалось, она надерзила Крестной, хотя та обычно ее старается не замечать. Будто нет человека, и все. У Габи была с собой фляжка отличного горячего чая с вишневой настойкой. До вечера проболтали, я даже удивилась — думала, она и двух предложений связать не может. Ну вот прямо как ваш Толстый. Ой, то есть не ваш, — она бросила на него быстрый взгляд. — Ихний Толстый. И вот вечером-то самое интересное... Она давай мне рассказывать про Слепого, в смысле, как он вообще, и как на нее потом все пялились и даже перестали обзываться...
Черный бесшумно вздохнул. Слова Мухи текли мимо ушей, а в голове вообще творилась какая-то каша. Дело заключалось, наверное, в том, что она была замотана в кучу одежек — тут даже не разглядишь особо. Ничего не разглядишь. Что это девчонка, например, а не парень.
— Подмораживает, — вклинился он в быструю, богатую на восклицания речь. — Пойдешь к нам?
— К вам? — Муха наморщила смуглый лоб. — К Псам?..
— Там никого нет, — буркнул Черный. Он еще с утра отправил всех прибираться в двух принадлежащих им, уже довольно засранных классах.
Муха, видимо, хотела что-то сказать, но успела передумать — и ее приоткрывшийся было рот комично округлился. Черный еще больше помрачнел. Как будто он насильник и тащит кого-то куда-то против воли. Как будто это не она к нему старательно клинья подбивала еще с тех снежков месяц назад.
Притворившись испуганной, она захлопала глазами, и Черный с досадой улыбнулся.
***
В просторной, увешанной масками и сувенирными ошейниками Песьей спальне было тихо, прибрано и тепло. Черный снял куртку, с удовольствием потянулся и отправился делать кофе. Забравшаяся с ногами на стул Муха вежливо грызла сухарики с изюмом.
— Как тут чисто, — заметила она. — Не то что в четвертой. У нас тоже, знаешь, такой кавардак — ой! Я задолбалась с Химерой спорить по этому поводу. Она вроде вашего Шакала Табаки, только злее в тысячу раз. Ты ей слово — она в ответ тебе десять. Орет постоянно и вообще — как самый последний сапожник...
Если Химера говорит в десять раз больше Мухи, мрачно подумал Черный, значит, ему еще повезло.
Набирая ложкой из пакета уже перемешанную с пудрой растворимую дрянь, которую здесь все пили, Черный то и дело косился в ее сторону. Она была славная. Невысокая, темненькая, симпатичная. С блестящими черными глазами. Вязаное короткое платье выгодно подчеркивало ноги. Он поставил дымящуюся кружку перед ней, сделал себе и уселся рядом, тяжело уставившись ей в лицо.
Муха выдержала минуту, развлекая себя захлебывающейся болтовней, а потом заерзала.
— А ты что любишь? — спросила она и глотнула сладкого кофе.
— Искусство, — неожиданно для себя ответил Черный и усмехнулся при виде вытянувшегося лица. — Не похоже?
— Вообще-то... вообще-то... я не знаю, — она поболтала ложкой, опрокинула в себя остатки горячей сладости, почему-то покосилась на настенные часы, маскирующиеся под лицо какого-то тропического божка (настоящий реликт), и пробормотала: — Поцелуешь меня?
Черный с грохотом придвинул свой стул к ее стулу. Муха вытянула коричневую цыганскую шею и закрыла глаза. Черный наклонился. Губы у нее были мягкие и податливые, и очень сладкие. Он положил ладонь на ее затылок. Муха умела целоваться — друг на друге репетировали, что ли... Умела. Ему нравилось.
Вот только ничего в этом не было общего с тем совершенно неожиданным и совершенно сумасшедшим поцелуем в учительском туалете. Куда вообще никто никогда не ходил из нормальных людей. И следовало ожидать чего-нибудь в этом роде...
Черт толкнул Черного туда заглянуть в тот вечер, в общем.
Он оторвался, коротко заглянул во влажные черные глаза и неторопливо принялся за свой кофе. Щеки жгло — и он злился, что вовсе не из-за Мухи, пахнущей мылом, печеньем и духами.
Муха, чуть покачиваясь на стуле, подперла щеки ладонями и завесилась темными волосами.
— Ой, а что это за древняя карта на стене? Такая интересная! Это Новый Свет? А крестиками обозначены первые поселения?..
Черный устало потер лоб.
Курильщик
Курильщик медленно двигался от Перекрестка в сторону четвертой. День не задался.
Наслушавшись зловещих историй о самоубийствах Крыс, которые не успели вовремя остановиться, он решил отвлечь себя телевизором. Посмотрел серию передачи про природу и теперь был придавлен знанием того, что у некоторых экзотических пауков, живущих по сто лет, размах лап может достигать нескольких метров. Это — и мрачные напевы Табаки, как бы ненароком заглядывавшего в комнате через плечо, повергали его в какое-то уныние.
В Кофейник он заехал, чтобы выкурить сигарету у барной стойки, и к своему удивлению увидел, что тот под завязку забит Псами. Они резались в карты и собирали из них высокие хрупкие домики.
Удивлялся он, впрочем, недолго. Прокусил фильтр почти насквозь, с раздражением вытер руки о джинсы, отдал горящую сигарету одному несчастному Крысенышу и двинул обратно в коридор. Перед дверью в комнату какое-то время кружил в растерянности, бросая взгляд правее — туда, где уже начиналась территория шестой. Он злился. Он был готов наорать на любого — почему-то в голову лез только Табаки, хотя он был готов и на Слепого, — кто, появившись из дверей, поинтересовался бы, почему он не заезжает внутрь.
Никто не появлялся и не звал. Курильщик стал читать надписи на стене, пытаясь разглядеть их за витиеватыми узорами на зимнюю тематику, и вдруг наткнулся на пакостного вида кота. Дыхание перехватило от ужаса. Курильщику даже показалось, что он разглядел мазок белой краски на выпяченной кошачьей груди. И совершенно глупые круглые глаза. Почему-то они были самым мерзким в рисунке. Над ушами кота было выведено какое-то латинское изречение, его он читать не стал — боялся, что вспомнит перевод, и станет совсем худо.
Когда он подъезжал по пустующему коридору к двери с аккуратной шестеркой, она приоткрылась. Как всегда бывает во всех таких дурацких ситуациях, Курильщик не успел вовремя отъехать или хотя бы отвести взгляд. Просто пялился на то, как одетый в голубой свитер Горбача Черный пропускает вперед себя щуплую и насмешливую Муху. Курильщик смотрел на нее и жалел, что отдал сигарету. Новую закуривать прямо здесь было глупо.
— Ну ладно-ладно, — хихикала Муха, волоча за собой тяжелое и мокрое пальто. Что-то забавное ей Черный, видимо, рассказал. — Пока-пока! У нас сегодня вечер сказок Кошатницы, так что я скучать не буду. Пока, Черный! — Она легко поскакала по коридору, мимоходом подмигнув Курильщику, и тот быстро отъехал к стене, хотя места было вполне достаточно.
В воздухе повисло молчание. Черный не отводил взгляд, а коридор был, как назло, совсем безлюден.
— Привет, — сказал Курильщик. Получилось хрипло, он же долго молчал. Черный неторопливо закрыл дверь и подошел к нему. Каждый его шаг гулким эхом отдавался в груди. Это очень злило.
— Что ты здесь делаешь? — сердито спросил Черный. — Они тебя выгнали?
— Что... Нет. Просто ехал, — не объяснять же ему про нарисованного напротив четвертой кота. Или про древнегреческие намеки приставучего Шакала.
— Просто ехал? — повторил Черный. — К лестнице?
— Да, — буркнул Курильщик, посмотрел на свои колени и зачем-то добавил: — Уже не надо.
Дверью соседнего класса хлопнули, оттуда появился Соня, немного очумело поглядел на них и возвестил о том, что только что видел белую волчицу.
— Пойдем отсюда, — наклонившись к нему, сказал Черный. — Сейчас все вернутся.
Курильщика вроде бы и не особо спрашивали — да и все равно из-за проклятого дыхания, потерявшегося, когда Черный на миг оказался так близко к нему, он бы ничего не смог ответить. Только кивнул.
Они двинулись по коридору. Черный толкал его коляску.
— Сюда, — сказал Курильщик и свернул в пустой, приглашающе открытый класс.
Черный присел на подоконник, а Курильщик просто застыл у доски в нескольких метрах от него.
Ему очень хотелось спросить про Муху. Или сказать что-то вроде: «Она ничего, симпатичная», — он имел на это право, потому что был другом Черного. Боялся только, что это будет звучать как жалкая попытка оправдаться за свой очень наивный поступок трехдневной давности. Курильщик вцепился в ручки, мрачно размышляя о том дне. Он хотел, но не мог контролировать свои мысли.
Радовало только, что Черный вроде не сердился на него — еще вчера снилось, что они совсем перестали общаться, и это был ужасный сон.
— Чего молчишь? — спросил Черный, прерывая поток воспоминаний Курильщика. О том, как он, опьяневший от ореховой настойки, пробрался в учительский туалет — его немного перетряхивало от собравшейся в четвертой компании, где был и благодушно скалящийся на него Стервятник. В туалете он умыл горящее лицо, закурил, выдохнул дым — и в зеркале над разбитой раковиной увидел стоящего позади Черного.
Господи, он потребовал — потребовал— наклониться к нему. Якобы что-то важное хотел сказать!.. Дальше все терялось в оглушительном стуке сердца, ощущении крепкой шеи под его вцепившимися пальцами и его собственной испуганной торопливости. Когда это прекратилось, Черный отшатнулся с перекошенным лицом, одной рукой вцепился в раковину, сказал: «Дурак ты, Курильщик» — и ушел.
По уму, теперь надо было извиниться — как-нибудь так: «Прости, дружище, на меня что-то не то нашло, выпил слишком много, давай просто забудем, пожалуйста» — но у него никогда не повернулся бы язык такое сказать. Он бы скорее выпил еще что-нибудь в разноцветной палатке Стервятника.
— Я не знаю, что говорить, — честно ответил он.
Как там Муха?
— По поводу того, что было в туалете, — внушительно начал Черный, и Курильщик сглотнул. — Ты этим все еще занимаешься?
— Чем? — одними губами спросил Курильщик.
Черный свел брови в одну белесую линию и крепче стиснул мощные руки на груди.
— Балуешься наркотой.
С опозданием пришло понимание, про что именно говорит Черный. Курильщик издал смешок — весьма нервный — и проехал между учительским столом и выкрашенной в лимонно-желтый цвет кафедрой.
— Столько времени прошло, — сказал он, приближаясь к Черному. — С чего ты взял-то, что я продолжаю?
— С того, — Черный немного подвинулся, давая ему пристроиться к подоконнику. — Сам знаешь.
Ничего я не знаю, хотел крикнуть Курильщик, но крик застрял на полпути. Кажется, он так и застыл с нелепо приоткрытым ртом, вновь вспоминая обо всем, что произошло в туалете. Себя и свои поступки, особенно такие, очень неприятно анализировать. Однако, если подумать немного, не мог ли он тогда вести себя так, что могло показаться, будто...
— Думаешь, я под чем-то был, что ли? — выпалил он и почувствовал, что краснеет.
Это было ужасно. Кровь поднялась из-за воротника рубашки, плеснулась на щеки и даже достала до лба, поднимая заодно температуру во всей комнате. Даже Черный, кажется, порозовел — это Черный-то!
Разве он краснеет?
— Ты поэтому пошел на свидание, — пробормотал Курильщик, уже не понимая, что он такое несет. — Дурак ты... Думаешь, я один тут ненормальный? — он испугался, что Черный просто уйдет — теперь уже точно навсегда, — но остановиться не мог. Тот просто слушал, не прерывая его и даже не шевелясь. Смотреть ему в лицо было сущим мучением — еще и потому, что Курильщик впервые в жизни хотел ему врезать. — Думаешь, я могу так, только если мне скормят что-нибудь кошмарное... Да я в жизни больше никогда!..
Черный вдруг отмер.
— Помолчи, Курильщик, — каким-то почти неуверенным голосом перебил он, и Курильщик захлопнул рот. Устал от переживаний, от того, что надо задирать голову, и просто уткнулся подбородком в ладонь. Он был готов к чему угодно. — Подожди-ка.
Черный дошагал до двери, нащупал щеколду, задвинул ее и вернулся.
Не глядя в расширившиеся глаза Курильщика, совершенно естественным образом — как будто все еще был в одной с ним стае — обхватил за пояс (Курильщик машинально обнял его за шею) и усадил на подоконник. Небрежно пододвинул в сторону горшки с цветами. И положил руки по обе стороны от его коленей.
— Я такое не думал, — сказал он и вздохнул. — Можно мне?..
Спрашивает, с восторгом подумал Курильщик и судорожно кивнул. Черный, обхватив его за плечи, приподнялся — все-таки подоконник был не таким уж и низким — и притянул его к себе. Курильщик вцепился ему в волосы и наклонил лицо.
...Он совершенно ничего не запомнил, кроме того, что губы Черного отдавали кофе. В конце Курильщик оказался на его коленях, а тот сидел у стены на полу, просунув одну руку под его бедро. Перестав целоваться, они посмотрели друг на друга ошеломленными глазами. Черный выдохнул и откинулся назад. Курильщик не хотел слезать с него и выбираться из горячего переплетения рук, пусть и подозревал, что он не такой уж невесомый.
— Плевать я хотел на эту Муху, — сказал вдруг Черный, прикрыв глаза. — Я просто хотел разобраться, поэтому...
— Не надо, Черный, — Курильщик облизнул губы и легко, опустошенно улыбнулся. — Не объясняй.
— Странно слышать, — хмыкнул тот и взял его за подбородок. — Это точно ты?
— Ревность бога погубила Гиацинта, — пробормотал Курильщик, жмурясь. — Не надо греческой геометрии. Не хочу.
Черный на это ничего не ответил, только, поглаживая большим пальцем его нижнюю губу, сам вдруг улыбнулся. Совершенно мальчишеской улыбкой.
***
… — Кажется мне, или боги с этим прекрасным юношей изменили свои обличья? — мурлыкнул Табаки ему в ухо. — Вернулся к канонам? Бросил рискованные эксперименты с субъективацией искусства? Будешь пить?.. Опасные идеи рисовать портреты проникают в твой художественный разум? Едва держится дверь привычного на старых расшатанных петлях? Триумфальное возвращение к экспериментальному течению? Орешков?.. Пластичные образы древних богов? Ты заявляешь, что вы тут все — сами с усами и сами боги? Что это значит, а? Что? Не томи душу!
Курильщик шевельнул плечом, когда давление колючей головы стало чересчур настойчивым. Табаки даже в полубессознательном состоянии продолжал нести чушь.
— Я ничего не заявляю, — прошептал Курильщик. — Я сплю.
— Я тоже, — с готовностью откликнулся Шакал. — И где вообще твой рисунок, ты его уже убрал? Кстати, Гиацинт все-таки мне кого-то мучительно напомнил... Кого же, о кого?
— Откуда я знаю, — Курильщик закрыл глаза. Приговаривая «кого-кого» Табаки отполз, наконец-то, в сторону — и бросился терзать вяло отбивающегося Лорда. Это продолжалось до тех пор, пока глубоко спящий Сфинкс вдруг не сел на кровати и не объявил замогильным голосом, что обнаружил в подвале Межвселенский Электронный Насос. Сфинкса заботливо уложили обратно, и после все стихло.
А проснувшись утром в воскресенье после очень приятного, хоть и забывшегося сна, Курильщик нащупал щекой что-то колючее — и, с трудом продрав глаза, увидел лежащий на подушке дряхлый лавровый венок Табаки.