Work Text:
Чуя тяжело вздыхает, смотря на Дазая. Он никогда не имел чего-то против алкоголя, да и сам, порой, не брезговал выпить бокальчик-другой вина, но сейчас, когда Осаму ведет себя вот так ему почти хочется взвыть. Как вообще можно было стать еще невыносимее, чем обычно?!
— Хэй, чи-иби-и-и-и, ты чего такой хмурый? — противно тянет он этим своим невыносимым голосом, заставляя Чую в очередной (который уже за вечер?) раз закатить глаза, — Выпей со мной?
Он изворачивается на своем месте, перегибается через спинку дивана, протягивая полупустой стакан виски, и ждет, пока, видимо, Чуя не согласится. Чуть подтаявший лед звонко бьется о стеклянные стенки бокала с толстым донышком и Накахара хмурится. Ага, еще чего.
— Обойдешься, — принимая, тем не менее, бокал из чужих рук, он обходит Дазая стороной, поднимая бутылку, где осталась едва ли треть напитка, со стола, — Тебе на сегодня и без этого хватит.
— Ну Чу-у-уя-я-я, почему так грубо? Ты задеваешь мои нежные чувства, а я ведь и обидеться могу!
Накахара презрительно фыркает, закрывая бутылку и отставляя ее, вместе с нетронутым бокалом, на стол.
— Твои нежные чувства? Это какие, позволь узнать? Пристрастие к крепкому алкоголю?
— Пристрастие к тебе.
Чуя отчетливо слышит выстрел, прошивший его голову насквозь, только вот вместо пули выступала невзначай брошенная глупость. Он даже застывает на месте на пару секунд, не уверенный, как стоит отреагировать. Дазай часто нес бред, это могло бы даже сойти за его первое хобби — вторым стал этот проклятый алкоголь, который лишь больше развязывал его поганый язык, способствуя первому — но такое? Совсем уже граней не видит?
— Прекрати чушь нести, раздражаешь, — наконец говорит он, кинув на Дазая недовольный взгляд через плечо.
А в ответ получает лишь улыбку Осаму, позабавленного такой милой заминкой рыжего. Ох, это точно не к добру, такая улыбка от самого Дазая, черт бы его побрал, никогда не бывала к добру. Чуя почти отвешивает себе подзатыльник за то, что не смог полностью проигнорировать его идиотский подкол — или это скорее был подкат? — да хер его разберет, какая вообще разница! Проблема от этого не меняется и меньше не станет — Чуя только что самолично подписал себя на лишь большее количество подобной херни. Дазай, сука, Осаму, да чтоб ты в аду горел-
— Раздража-а-аю, говоришь? Правда? Разве я тебе не нравлюсь? — с напускным жалобным видом проговаривает он, с лисьим прищуром наблюдая за чужой реакцией. Чуя едва не кипятился, с каждым словом раздражаясь лишь больше, не хватало только пара из ушей, и это подстегивало Осаму лишь еще больше — Разве я тебе не мил? Совсем-совсем? Даже не чуть-чуть? Чу-уя…
— Боже, заткнись.
Дазай усмехается, предпринимает попытку встать, но, проклятая гравитация, мир как-то очень нехорошо кружится перед глазами, и стоило ему, пошатываясь, сделать пару шагов, как он теряет равновесие, а эта самая гравитация тянет его к совсем не мягкому полу, и хорошо хоть у Чуи реакция отличная, а с гравитацией управляться ему более чем привычно, не нужно даже прибегать к способности, иначе в список проблем имени Дазая Осаму — весьма длинный список, кстати, пара томов в его голове были исписаны одним лишь именем рыжеволосого, но ему про то знать совсем не обязательно — прибавился бы еще и разбитый нос. Абсолютный провал.
— Хе... А я зна-ал, что ты меня все-таки лю-юбиш-ш-шь, — вяло бормочет он в чужое плечо, руками цепляясь за его спину, словно за спасательный круг среди бушующего в шторм моря.
Чуя предпочитает сделать вид, будто он не разобрал, что этот идиот снова сказал, или вернее, как точно он снова это сказал. Господь, за что ему все это? Он мог отлично разбираться в марках машин или мотоциклов, превосходно отличать один сорт вина от другого и даже определять год выдержки по одному лишь запаху, мог выбирать одежду так, что даже перепачканная чужой кровью с головы до пят она смотрелась не менее эффектно, словно так и было задумано, но есть одно но. Он абсолютно не умеет выбирать людей.
— Что ты там бормочешь, пьянь? — ему даже не приходится подделывать раздражение в голосе, разве что настоящей причиной для него был, скорее, сам Чуя. Нет, ну серьёзно, из всех людей, он? Какого вообще черта? — Я тебя не потащу.
В ответ слышится обиженное хныканье. Боже, ему что, пять?
— Ну Чу-у-у-я-я-я...
— Протрезвей. Всё-равно в таком состоянии ни на что не сгодишься, на ходулях то своих устоять не можешь.
— Это лишь потому, что ты такой сногшибаль- сногсшив- сногсшисб-
Чуя вновь тяжело вздыхает.
— Ты хоть на минуту можешь заткнуться?
— Так заткни меня, — Дазай поднимает голову вверх, совсем не удобно изгибая шею, смотрит в глаза, пьяно ухмыляется. Идиот, — Или что? Тебе слаб- м-мф..!
Чуя все же не удерживается и прыскает от смеха, смотря на недовольную мордашку Дазая, которому он только что закрыл рот ладонью, не удержавшись от шлепка по чужим губам. А что он хотел? Сам ведь просил!
— Давно надо было так сделать, — с довольной улыбкой говорит он, подводя Осаму обратно к дивану, и укладывая на него, — Проспись, алкогол- эй! — он резко отдергивает руку, кривясь, и ошарашенно смотрит на Дазая, — Ты совсем идиот?! Фу!
Дазай звонко смеется, когда Чуя брезгливо вытирает ладонь об его штаны, и дергает того на себя, когда эту самую руку рыжий уже хотел было убрать. Накахара, от неожиданности, лишь успевает выставить вторую руку и упереться ей в диван, чтобы не свалиться на Дазая всем телом и не придавить того собой.
— Блять, Дазай! Отстань от меня! И убери вообще свои лапы, — Чуя дергает рукой в сторону, пытаясь оцепить чужую ладонь, схватившую его за запястье, но пальцы на ней сжимаются лишь крепче, — Дазай…
— Жаль я этого не вспомню, — немного невнятно бормочет он, все же отпуская, и уводит взгляд в сторону, впрочем, почти тут же возвращая его обратно, — Чуя-чан такой милый, когда бесится!
— Чего?! — тут же вновь вспыхивает он, а желание врезать этому ходячему куску бинтов возвращается с новой силой.
— Говорю же, — снова улыбается, щурясь, смотрит прямо в глаза, прожигая, и под его взглядом становится неуютно, когда Чуя ловит себя на ощущении, будто его сейчас видно насквозь.
Он чувствует, как собственные щеки жжет непрошенный румянец, и, кажется, багрянец на его лице становится лишь пуще, когда он понимает, что почти чувствует чужое дыхание на собственных губах, до того близко, непозволительно, сука, близко, оказался этот лис в человечьем обличии.
Черт.
Черт.
— Не вспомнишь?.. — так некстати выцепляет словно затуманенное сознание из потока чужой речи одну единственную фразу, и он практически кожей чувствует, как еще пожалеет об этом.
Дазай вскидывает бровь, непонятливо смотря на словно колеблющегося Чую. Рыжие брови сведены к переносице, губы поджаты. О чем он думает? Дазай не расслышал его последнюю фразу, произнесенную себе под нос, и собирается переспросить, но...
— А? М-м..!!
...Но в этот же момент оказывается прерванным слишком резким касанием чужих губ к своим. Их носы неловко столкнулись, зубы, от неаккуратности движения, слегка ударились друг о друга, но обоим сейчас как-то не до того. Осаму резко распахивает карие глаза, полные удивления, почти не дышит, боясь спугнуть, словно робкое пламя свечи; Чуя же наоборот, жмурится, до сих пор не веря, что правда это сделал, но момент не продляется долго.
Так же внезапно, как начал, Чуя, с горящими ярким пламенем кадмиевого щеками, отрывается от него, и тут же, быстро, едва не бегом, уходит из комнаты, оставляя Дазая одного.
Голова кружится, мыслей одновременно так много и словно нету вовсе, и ему кажется, будто это он, а не Дазай, опустошил бутыль виски почти полностью. Странно, но он не чувствует на своих губах даже легкого привкуса алкоголя, бутылка с которым так и осталась в комнате, но эта мысль улетучивается практически так же быстро, как и появилась, уступая место куда более волновавшим его переживаниям.
Чуе хочется, чтобы это не было таким неловким, он хочет перестать смущаться дурацких шуток этого идиота Осаму, хочет, чтобы это чувство ушло, сгорело адским пламенем, вместе с Дазаем, да только вряд ли этот чертенок вообще почувствует, вернувшись в родные объятия ада; хочет, чтобы...
Хочет, чтобы мог сделать это не только тогда, когда Дазай пьян настолько, что не может ровно стоять и не вспомнит ничего на утро. Хочет прекратить, наконец, переживать насчет чужой реакции, и хочет перестать терзать себя этими нескончаемыми мыслями. Хочет, однажды, сделать это снова, и не жалеть о своем решении.
Дазай улыбается, осторожно касаясь своих губ кончиками пальцев, словно боясь спугнуть призрак касания чужих горячих губ, тепливших что-то давно позабытое там, вдалеке, за ребрами.
Он жалеет лишь о том, что не притворился пьяным раньше.